Толстой ли не знаток народной речи? А с ржановцами он не умел говорить, плохо понимал их жаргон, терял в беседах с ними такт и попадал в курьезнейшие просаки. Так, одного почтенного ржановского "стрелка" (любопытно, что это ходовое московское слово, обозначающее нищего с приворовкою, оказалось Толстому незнакомо, и он тешился новым речением, как ребенок) Лев Николаевич тихо и конфиденциально, тоном, приглашающим к доверию, спросил в упор:
-- Вы жулик?
За что, конечно, и получил такую ругань, что - не знаю, как мы выскочили из квартиры!
Другое столкновение вышло с портным-починщиком, он же читальщик по покойникам. Его Лев Николаевич долго потом забыть не мог, смеялся и повторял:
-- Нет, ведь как меня отделал этот рыжий Мефистофель!
В 1894 году мы встретились с Львом Николаевичем под Звенигородом, в Аляухове, в санатории доктора Ограновича. Лев Николаевич приезжал туда навещать сына своего Льва Львовича. Вспомнили перепись. Толстой не забыл "рыжего Мефистофеля" и радостно хохотал:
-- Ах, как он нас тогда отделал!
"Рыжий Мефистофель", хотя и ругался, угодил Толстому, конечно, тем, что уж очень язвительно высмеивал перепись как праздную господскую затею и попрекал нас, что, "шляясь без дела по чужим дворам", мешаем добрым людям работать. Это совершенно совпадало с настроением самого Льва Николаевича и было ему - как маслом по сердцу.
Не чуждо было Льву Николаевичу в то время некоторое романтическое впечатление к "благородной нищете": все искал обеднявших и упавших на дно бар. Но их в Ржановской крепости почти не было. Ее нищета - это Толстой совершенно правильно определил - была упадочным состоянием труда, подавленного тяжелыми условиями до слишком ничтожной, почти нулевой производительности и вынужденного поэтому прирабатывать, прося милостыни, приворовывая, торгуя собою в разврате. А не той нищей беспомощности, что сбрасывает в "злые ямы" конченых неудачников из высших сословий, превращая их в Баронов, Сатиных, Актеров: горьковское подонное босячье.
Подобные типы Толстой нашел в изобилии на Хитровке. В Ржановом доме мы с Пассеком открыли было некую Петрониллу Трубецкую. Толстой, чрезвычайно взволнованный, бросился было к явленной княгине. Но она оказалась неграмотною вдовою солдата - вероятно, из бывших крепостных какого-нибудь князя Трубецкого... Каюсь, что, не предупредив Льва Николаевича о безграмотстве Петрониллы Трубецкой, мы его немножко мистифицировали, так как успели подметить его слабость. А он, кажется, о мистификации нашей догадался, потому что весь тот день потом имел вид недовольный и только к вечеру повеселел.