С Дросидой разговоры. Та, знай, твердит свое:
-- Охота вам, барышня! Или в Москве докторов не стало? Заплатите сотню-другую, ослобонят вас, и не почувствуете.
Легко сказать: заплатите! Из каких средств? К брату, что ли, прийти с поклоном и приятным сообщением: "Поль, одолжи своей добродетельной сестре двести рублей на выкидыш!"
Дросида говорит:
-- Кто виноват, тот и должен платить.
А если у того, кто виноват, при одной мысли, что я могу сделать над собою что-нибудь подобное, белеют зубы, зеленеют глаза и голос становится, как у охриплой цепной собаки?
Да и самой противно.
И то противно, что против воли ношу в своем теле что-то чужое, чего не люблю и нисколько своим не считаю -- Галактионов отпрыск, мне не нужный,-- и, однако, за свое появление на свете уже требующий моего подчинения себе, уже налагающий на меня оковы. Да какие! Неразрывные на всю жизнь! Хочешь, не хочешь, mademoiselle de Sajdakoff, а пожалуйте-ка в madame... уж хоть бы, в самом деле, Волшуб! А то -- Шуплову!
Но как подумаю, что это чужое в моем теле -- живое и для того, чтобы удалить его из себя, надо его убить,-- вдвое-втрое -- не знаю, как противно! Не то что душа и тело как будто возмущаются и протестуют: тошнота во всем организме. И такое презрение к себе, что боюсь к зеркалу сесть -- не равно, себе в лицо плюну; боюсь к открытому окну подойти -- не равно, перекрещусь да на мостовую выкинусь... Я и сейчас, в сорок лет, не в состоянии цыпленка зарезать, мыши в когтях у кошки мне жалко, намедни с какими-то нежными мамашами на Откосе сцепилась, потому что их милые детки игру веселую изобрели -- отщипывать ножки-крылышки у майских жуков... А тут... Помилуйте!
А время идет и требует. Либо венец, либо аборт. Либо аборт, либо венец. В два голоса. Как две птицы. И -- которая белая, которая черная -- не знаю. По совести, белая -- венец, а черная -- аборт. А по удобству и выгоде как раз наоборот: аборт -- белая, а венец -- черная.