-- О?! Да врешь?!
Я с терпением принял это вековечное скептическое присловье дяди (надо заметить, самого доверчивого человека в мире), выкликаемое им, бывало, раз по двадцати на день -- навстречу решительно каждому сообщению, которое его приятно удивляло. А он столько же обычным жестом хлопнул себя ладонями по коленкам и расспрашивал:
-- А что она? Где и как она? Я давным-давно потерял ее из вида. Славная, славная была девушка. И ведь даже собою недурна очень. Расскажи, пожалуйста. Интересно знать, что из нее вышло...
Он так хорошо обрадовался своей бывшей слушательнице, что мне сделалось ужасно тяжело огорчить этого святого человека (покойный редактор "Русской мысли", В. М. Лавров, умиленно звал его "Пречистою Китайскою Богородицею"), посвятив его в печальную правду. И солгал -- сказал с небрежностью:
-- Да ничего особенно замечательного не вышло. Обыкновенная мать семейства. Когда я ее видел, имела девять душ детей...
-- Девять?! -- ужаснулся дядя и, хотя хлопнул себя по коленкам, но даже не прибавил дежурного: "Да врешь!" -- между тем как именно в этот раз имел на то полнейшее право.
-- Ровнехонько девять, -- подтвердил я с совершенно спокойной совестью, вспоминая слова хористок Елены Венедиктовны: "Она нам мать, лучше родной матери!.."
* * *
Покуда я оставался в Нижнем, Елена Венедиктовна навещала меня довольно часто. Особенно после того, как я, наскучив осточертевшею выставочною суматохою, "в пустыню удалился". То есть бросил шумное и безумно дорогое житье в гостинице, и наняли мы вдвоем с проф. Дмитрием Петровичем Коноваловым (известный химик, вскоре после того директор Горного института) крохотную дачку: очень уединенный оазис позади выставочных зданий, посреди пу-стыннейшего кочковатого болота, под приземистым и ржавым, редким, засыхающим сосновником.
Болото это, вероятно, и мокрое-то было довольно отвратительно, а высохшее, уже совсем ни на что не походило. Более чахлого и гнусного пейзажа я не видывал. Но внутри дачки малютка садик, дико заросший травой, репейником и лопухами, и терраска, задавленная до полумрака буйною сиренью и бузиною, были очаровательны: создавали впечатление далеких-далеких -- где-то вне культуры, за тридевять земель, в тридесятом царстве -- покоя, мира и тишины.