-- Нет,-- говорю,-- на словах. Он тогда не предложил, а я почел неприличным требовать.
-- Да,-- говорит,-- знаю: он это любит, чтобы не требовали и полагались на его слово, и это даже вернее всякой бумаги. Потому что по бумаге-то он, осердившись однажды, способен иной раз вместо платежа процесс начать и, прав не прав, сто тысяч истратить, лишь бы требуемых ста рублей не заплатить,-- а свое польское "слово гонору" держит несломно... Однако дошли до меня такие верные вести, что сейчас он шибко болен и лежит в смертном страхе,-- то, не дай Бог, однако, помрет: тогда всем этаким его операциям на слово гонору при наследниках будет грош цена. А как у него не обобраться дел с казною, то еще вмешается государственный контроль, и тогда -- толкуйте вы о своей словесной дарственной: если бы наследники и пожелали удовлетворить вас, однако не могут... Разве что из собственных сумм -- так это, знаете, кому же в охоту?..
Замолчал Галактион, хмурится.
-- Ну и что же? -- спрашиваю.
-- То, Лили, что надо мне как можно скорее скакать к Иваницкому... Не знаю даже, где он там теперь -- в Красноярске ли, у себя ли на прииске, в Томске ли... Устраивать это дело, покуда старик жив...
-- А надеешься устроить?
-- Ежели лично окажусь на месте, не сомневаюсь в том. Старик меня любит. Опять же, сказывал сибиряк, он и сам, чуя, что век его не долог, спохватился приводить в порядок свои дела. Заведует этим у него... -- Тут Галактион назвал какую-то польскую фамилию -- извините, не припомню: пан Пшепендовский или Голембиовский, что-то в таком роде... -- И пан этот -- тоже-де очень порядочный человек и не захочет обидеть меня понапрасну. Ну, конечно, нужно личное мое присутствие. Письмами, телеграммами тут ничего не выиграешь: дело деликатное...
-- Так что же? -- говорю. -- Надо ехать, то и поезжай. Только как же ты оставишь свои московские-то дела?
Он смотрит хмуро, медленно, с расстановкой возражает:
-- О делах моих ты не беспокойся: их есть на кого оставить. А вот как я тебя оставлю, это главный вопрос.