-- Потому что,-- доказывала мне,-- мы с тобою такой окаянной породы, что сами по себе, сколько ни хотим, хорошими быть не можем, должны беречь себя от демонского стреляния в порабощении внешнем, ходя на внешней крепкой узде -- в нерушимую помощь обузданию внутреннему. Я,-- говорит,-- знаешь, когда ряску-то решилась надеть? Когда учуяла, что, ежели не ряска теперь же, то в скором времени неминуче на сем свете арестантский халат и остров Сахалин, а на том -- геенна огненная... Ряску надела -- как лошадь в упряжь влегла: на шее хомут, справа-слева оглобли, вожжи чувствуешь, знаешь, что есть кнут,-- с каким норовом ни будь, небось не разбрыкаешься!.. Хочешь человеком быть и Богу угодить, иди в монахи. А в миру останешься -- где тебе, одному, против самого себя выстоять! Начнет стрелять в тебя дьявол -- послужишь дьяволу. Силен он, дьявол от, над нашею шупловскою породою... Прячься от него, вооружайся, ограждайся, покуда он вне тебя бродит; внутрь войдет -- погибнешь, не выгонишь...
-- Ну-ну... я все-таки пожалел своей молодости, не послушал ее, понадеялся на себя... А тут вскоре послал мне Господь встречу с тобою, и опять любовь покрыла меня как бы крылами ангельскими: как за щитом стою -- стреляй в меня хоть сто дьяволов... Ограждаюсь твоим именем крепче монастырских стен... Иной раз и встопорщится во мне природный шупловский клещ-кровосос, запросит утоления своей поганой жажды -- ух как запросит, затребует, подлый, даже до мучительства!-- и случай удобный, и соблазн большой... Да как подумаю: "А вдруг надо будет признаться Лили?" -- ну и пуще монашеской ряски на себя и деревянного масла на клеща: мигом задохнется и отпадет. А как отпал, отряхнуться от него не штука. Есть, знаешь, пословица: "Клещ не вещь -- где упал, там пропал..."
-- Это очень приятно и лестно слышать, что я имею на тебя такое хорошее влияние... Даже неожиданно и незаслуженно лестно... Однако...
Но он, не слушая, продолжал:
-- А относительно дьявольского засилья на нас, Шупловых, это мамаша хотя по суеверию, невежественной аллегорией сказала правду. Шалая наша кровь, завистливая, злая. С дедушек-бабушек -- греха-греха на нас! И теперь, сколько ни есть Шупловых, все несуразные. Жестоконравная порода. С дядьями своими, что по отцу, что по матери, я и знаться остерегаюсь: жуткие люди, прямым словом назвать -- кулацкое зверье. Из теток только одна была путевая, да и та дальняя: Анна Трифоновна, которой Бог послал чудо-счастье быть за Павлом Венедиктовичем. Остальным, которых знаю, лучше было бы в самом деле, как мамаша рекомендует, запереться по монастырям, чем в миру кутить-мутить, себя срамить -- которая злостью, которая распутством... Дросида хоть умна и получила политуру от жизни, а знала бы ты Марью да Анисью с Прасковьей! Этакой дурости, этакой бесстыжести, этакого хамства... Тьфу! Ненавижу! И они меня, конечно, ненавидят: не ихний, полубарской крови, с господами повелся, отрезанный ломоть... А впрочем, все они и друг дружку ненавидят. Каждую послушать про каждую -- оторопь берет, мороз дерет по коже: достойны каторжной тюрьмы и публичного дома! Конечно, много врут, однако не все же, поди, врут...
И вместе с тем и при всем том -- дивное дело, Лили!-- представь себе: фамильная сплоченность, какой ты не найдешь в самых лучших ваших образованных и благородных семьях. Взять хотя бы вас, Сайдаковых. Ты с братом Павлом Венедиктовичем живешь-дружишь душа в душу, а до прочей родни, какие еще есть на свете Сайдаковы, ни вам думки нет о них, ни им -- о вас. А мы -- как волчья стая. В грызне между собою рады друг дружку живым съесть, а попробуй-ка затронуть которого-нибудь Шуплова со стороны: все ощетинимся, шерсть дыбом, зубы оскалены, глаза в зеленом огне...
-- И ты? -- засмеялась я недоверчиво.
-- Да, вообрази себе, и я. Ненавижу, всячески отгораживаюсь от них, а вовсе избыть из себя это шупловское единство -- нет, не могу. Намедни, помнишь, была у тебя история с Дросидой из-за гармониста ее. Ты не поверишь, как ты меня обрадовала и облегчила тем, что, чем бы самой ее разделать, посоветовалась сперва со мною,-- вроде, значит, как бы пожаловалась мне и, стало быть, ответственность свою на меня переложила... Турни ты ее своей волей, я, конечно, понял бы, что ты в резоне и права, но все-таки укусил бы меня малый зубок за сердце: "Нашу обижают!" Ну а -- как моего согласия спрошено, то тут уже все равно -- в твоем лице как бы я сам: катай ее, шельму, по-нашему, по-семейному, по-шупловскому!
Смеешься? Я и сам смеялся бы, кабы иной раз страшно не бывало... Что нас вяжет? Почему все дики, взбалмошны, своевольны, а старшую сестрицу, Пелагею Семеновну, то есть мою мамашу, зовут "маменькой" и что она прикажет, то -- по всему роду свято? Когда мне Бог послал счастье жениться на Лидии, то все они -- Машка, Аниська, Парашка, Дросида -- так и навострили зубы загрызть ее. Да, к счастию, мамаше уж очень понравилась Лидия, что красавица, предводительская дочь да еще из того барского дома, где когда-то она сама большую любовную обиду пережила... Лестно!.. Мстительно, знаешь, и лестно!.. "Ваш-де братец -- меня, а мой сын -- вашу дочку, и теперича мы с вами, дорогой сват, выходим квиты",-- так, знаешь, и отписала она достопочтенному моему тестю... Понимаешь характерец?.. За Лидию она мне и самое существование мое простила. Теперь мы хоть не как нежная мать с нежным сыном, близки не близки, любим друг дружку не любим, а все-таки в приличных и дружественных отношениях... Девочку мою, Лидину дочку, к себе забрала, воспитывает... А раньше едва выносила меня, вид мой был ей противен -- кабы меня от нее не взяли в раннем детстве, наверное, забила бы меня... "Н-ну..." -- цыкнула она по родне. Ничего, смирились Шупловы... Не скажу, чтобы в хорошем ладу, но можно жить было. Я на себя, конечно, много ехидства принял, но мне это -- наплевать, а до Лидии -- нет, не доставали... Атмосфера, что называется, конечно, была душная, недружелюбие висело в воздухе, но делом -- никто не смел, "маменьку" боялись... Везде, в мелочи какой... Так на мелочь Лидия -- счастливую натуру имела -- была простодушна и нечувствительна: ежели кто свое благородство понимает и вокруг себя благородно смотрит и видит, того мещанскими шпильками не легко проберешь -- к ним тоже надо иметь понимание и вкус. Ну а я, как их имею, то, бывало, заметив что, при всех смолчу, а после, наедине, пожалуйте на цугундер: вы это -- что? Вы это -- как? Да морду-то наглую и наколочу...
-- Галя!!!-- возопила я и даже остановилась на ходу и руками всплеснула.