-- И повторить могу по чистой совести... Только... Сам закон-то, ты думаешь, не клещ?.. О-го!.. Еще и какой! Всем клещам клещ!.. А позволительность -- ведь это не вообще, а -- глядя по человеку... Мне позволительно, потому что я себе позволяю и должен позволять, иначе нищий буду, а Павлу Венедиктовичу либо барону не позволительно, потому что они себе не позволят, пожалуй, хотя бы и нищими остались... Ну да это -- так... философия!.. В сторону!.. Д-да...
Надел шляпу, крепко примял ее к бровям, глядит в сторону из-под полей.
-- Работа работе рознь, Лили, но и клещ клещу тоже рознь. Иные -- всей природой своей клещи: жесткая шкура, как броня непроницаемая, да неутолимая кровососная жажда -- вот и все существо. Это, должно быть, счастливые клещи. Потому -- что ему? Дополз на ощупь до мягкого места, все равно, до чьего и какого, впился и сосет, покуда не отвалится от полной сытости, став десять раз поперек себя толще, либо не сдохнет, потому что его сзаду помажут деревянным маслом -- дыхание ему прекратят. Потому что выдирать впившегося крепко клеща -- не ему, а тебе хуже: головка в мякоти останется, воспаление прикинется, может даже серьезно заболеть человек... Ну а есть клещи, которым, кроме броневой шкуры и кровососной жажды, вложено в существо природою что-то вроде кусочка сознания... совести, что ли... вообще, хоть ученые и отрицают, души... Порченые, значит, клещи, нет в них настоящей клещевой цельности... Наша семья, Шупловы, вот такая: кто на половину, кто на три четверти, кто на все девять десятых -- клещ, а на остальной кусочек все-таки немножко как будто и человек...
Слушаю, только головою качаю.
-- Эка тебя самообличение-то разбирает! Ах и русский же ты человек, Галя! Любишь покопаться в себе...
-- Нет, что же "самообличение"? Я тут не все беру на себя. Во-первых, я не совсем чистой шугоювской породы: замешалась барская кровь... А во-вторых, я хотя и в нелегком детстве вырос, но милостивы были ко мне боги ли, судьба ли -- называй, как хочешь,-- я предпочитаю Богом звать... Ставил Он на пути моем светлых ангелов-хранителей: Лидию-покойницу, Вячеслава, брата ее, с которого дружбы наша близость началась... И художник тут этот, который Лидину миниатюрку делал, и барон М. -- всех я почитаю в том ангельском числе... Ну, они с меня пообскребли маленько клещевую-то броню, дали душе простор расшириться... Очеловечил... К лучшему для себя или худшему, не знаю... Человек я, по чистому, правдивому о себе суждению, не полный, с клещевинкой, очень даже с клещевинкой. А клещом настоящим, в полной мере, быть тоже уже не могу. Так -- ни в сех, ни в тех, середка на половинке. Людям -- смотреть свысока, клещам -- снизу... со злобою, что уже не ихний... Шел, жевал какую-то веточку, отплевывал листки.
-- Вот однажды увидишь ты мою мамашу, Пелагею Семеновну, честную инокиню Пиаму... Тип!.. Незадолго перед тем, как нам с тобою, Лили, спознаться, она меня мало-мало не убедила в монахи пойти, и я уже очень к тому склонялся...
-- Ты?!-- изумилась я. -- Ты монах?! Вот уж чего не ожидала!
Галактион молча кивнул головой, как бы без слов сказал: "Да, вот поди же ты! Чего не бывает на свете!" И продолжал:
-- Большой любви между мною и моей мамашей нету, но она очень умна, а ко мне имеет особое понимание. Сама она в миру была из клещих клещиха. Но тоже, надо полагать, не без кусочка души, потому что однажды как-то поглядела на себя, поглядела да и... того... испугалась... А испугавшись себя -- характер-то, знаешь, крутой: перегибай палку в другую сторону!-- и очутилась нежданно-негаданно для всей родни в постриге... И меня к тому же убеждала, когда я по кончине Лидии был в отчаянии, хоть руки на себя наложить...