Он важно и строго взглянул на меня, поправил шляпу на голове и многозначительно погрозил мне пальцем.
-- Так вот знай, помни и не забывай: именно такой я -- с чертом, впрыгнувшим в душу,-- есть моя любезная тетенька, а твоя служанка Дросида. И от того, что она телом женщина, дело не легче. Напротив, черту в ней куда прочнее и свободнее, а людям с нею -- хуже. И ежели подобная бесноватая клещиха вопьется, то уж и не знаю, каким ее маслом мазать, чтобы отпала. А силой выдирать, так она со злости скорее нарочно даст перервать себя пополам, лишь бы не уступить, не выйти. Чтобы, понимаешь, пусть сдохну, а мертвое мое тулово в тебе останется, загниет, гной разведет: более расчесывай -- авось, на мою удачу, дочешешься до антонова огня!
XXXVI
Вот и разъехались мы -- кто куда. Первым -- Галактион в Сибирь. Вторым -- брат Павел на Печору... Думала ли, провожая, что прощаюсь с ним навсегда и никогда-то, никогда нам больше не встретиться -- не увидаться!.. Последнею -- я в Одессу...
Ох, и пора была! Слишком пять месяцев выручала меня моя счастливая фигурность, а к концу шестого как начало меня дуть, как начало дуть! Не по дням, а по часам. В одну неделю чудищем стала. Уехала тайком, никому не сказавшись, а перед тем несколько дней пряталась в квартире, никуда не выходила. Потому что последний пред тем раз, как была я у Эллы Левенстьерн -- тоже прощаться заезжала: она за границу тогда укатила, в Эмс на воды,-- то ли мне показалось, то ли в самом деле было, будто толстая Матрена Матвеевна оглядывает меня уж очень критическим взором: "Эге, мол, красавица, никак ты у праздника?"
Ехала превосходно, свободно. Знакомых в поезде во всю дорогу -- никого. Для незнакомых -- на руке -- обручальное кольцо. Молодая красивая дама в почтенном положении; всякий рад явить себя джентльменом, показать любезность и предупредительность. С попутчицами -- дамский разговор. Покуда до Одессы доехала, мало-мало пять практических лекций выслушала, которая как рожала в первый раз -- эта Сашеньку, та Оленьку. И все ободрили, что не следует бояться: оно хоть и страшненько немножко, но Бог не без милости, а потом, как все отойдет, одно наслаждение, душевный и телесный рай. Ну, и -- народ правду говорит: "Крута гора, да забывчива".
И хозяйка приюта в Одессе, противная бестия-гречанка -- ух, и чистила же она с меня за пансион!-- тоже все успокаивала:
-- Гусепька, не тирайте гуха, ницево не бойтесь: если бы было так стласно, как пугают, то вговы второй раз замуз не выхогилиби!
А меня и успокаивать было нечего. Нисколько не боялась. А только скучала ужасно да нетерпеливо мечтала, поскорее бы мне опростаться и покончить с тоскою своего заточения и уродством, которым последние месяцы словно мстили мне за легкость и приглядность первых.
Прямо чудовище я стала. Страшно в зеркало взглянуть. Губистая, оплывшая, лицо -- лепешка, нос -- картошка, глаз -- лукошко. Гречанка обещает: