-- А вам не в догадку, почему?
-- Не в догадку, если не просто потому, что они, как я могла понять, не очень-то ладят между собою.
-- Это -- что!-- небрежно отмахнулась Дросида. -- Наши нелады, домашние, свойские. Их всерьез брать нельзя. Каков ни есть сын, а все своих черев урывочек. Нет, я бы вам объяснила, да боюсь: худо примете, обидетесь.
-- Говори, ничего.
-- Честное благородное слово -- нет?
-- Ну хорошо, честное слово.
Тогда она уперлась мне в глаза наглыми своими глазищами и, кивая на живот мой, говорит:
-- "Маменька" Пелагея Семеновна, чай, инокиня, в постриге мати Пиама зовется, живет в честной обители -- как же бы он вас в этаком положении повез бы ей представляться,-- подумайте, куда: в женский монастырь, к Христовым невестам?! Это не под благословение было бы, а под прямехонький запрет. А не послушал бы, так "маменькин" карихтер крутой: не задумается честная старица и проклятием тарарахнуть... Не очень-то обожает она, чтобы ее поднимали на смешки...
-- Что за вздор! Какие смешки? Кто ее собирался поднимать на смешки?
-- Как кто, барышня? Да вся обитель смеху далась бы: привез к матери Пиаме сынок невесту благословляться, ан невеста-то брюхатая... Уж извините, что я так попросту; не свои слова говорю, изображаю ихнее глупое рассуждение... Помилуйте! Разве можно с подобным грехом -- в святые монастырские стены и под благословение особе, облеченной в ангельский сан? Это им, святым инокиням, с бездельной скуки хватило бы сплеток и смеха на долгие годы! Ведь как-никак, а опять с извинением пред вами, барышня, за ихнюю глупость, вы, покуда с Галактионом не повенчаны, выходите в их глазах вся в грехе и как бы... ну, ихним грубым монашеским словом говоря, блудница...