Как варом меня обварило!.. Покорно благодарю!.. До-жда-лась радости и чести!.. Однако!.. Куда же это я иду? В какую яму соскальзываю?
Проглотив все милые словечки Дросиды -- что же с нее спрашивать? Ведь не от себя их говорит -- да еще и за каждым вслед извиняется!-- спрашиваю:
-- Каким же образом она знает, что я в таком положении? Дух Святой, что ли, ей открыл?
Дросида пресерьезно отвечает:
-- А может быть, и Дух. Она мудреная. Кто ж ее знает? А вернее, своим умом дошла: не так уж оно хитро. С чего бы вам, в самом деле, за Галактиона-то идти, ежели бы не это?
С острою горечью признала -- глубоко про себя -- правоту ее слов: если бы не это, совсем нет во мне ни малейшего стремления к тому, чтобы по нашему с Галактионом поводу ликовал Исайя. Конечно, не замуж выхожу, а ребенка обзакониваю, не венчаюсь, а только именно привенчиваю. И если бы можно было обойтись как-нибудь без того -- ах, с каким бы восторгом!
Особенно теперь, когда дело повернулось так, что -- будет ли муж, нет ли, загадка, а разгадка -- вторая загадка: если и будет, то не калека ли? А позади всех этих грядущих приятностей -- вроде черного фона -- семейка мещан Шупловых, которых сам же Галактион расписал мне клещами, одержимыми бесом, и во главе их благочестивая мати Пиама, которая, чувствую по каждому слову Дросиды, заранее меня ненавидит.
Оказалось, что Дросида проездом из Москвы ко мне в Одессу побывала у старшей сестрицы -- "маменьки" в монастыре и что Галактион с "маменькой" все лето был в переписке, подготовляя ее к нашему осеннему бракосочетанию. Дросида нашла у "маменьки" мой портрет (спасибо, не в виде императрицы Елизаветы Петровны!) и два моих письма, пересланных Галактионом из Сибири,-- для моей рекомендации, какое я совершенство ума, образования и женского характера.
Эта подробность -- о письмах -- очень покоробила меня. Переписка с Галактионом была для меня сущим мучением. И уж не знаю, когда хуже, от него ли получая, ему ли отвечая. Когда он писал, полуинтеллигент, которого он в себе умел более или менее припрятывать или по крайней мере сдерживать молчанием, находясь в обществе выше уровня своего развития, обнаруживался во всей наготе. И так как писал он чрезвычайно влюбленно и страстно, а выражаться старался как можно, красивее, по книжкам, то получалась какая-то нестерпимо писарская лирика, которой досадное впечатление довершал его великолепный писарский почерк.
Вот ведь, кажется -- что такое почерк? Как может он, особенно если красивый, влиять на содержание слов? А уверяю вас: бывало, как увижу я его нежности, выписанные крупными, чуть косыми буквами с лихими штрихами -- нажим книзу,-- с хвостами-завитками, росчерками, так мне душу и перевернут.