Накорябай он то же самое каракулями-кривулями, несравненно лучше было бы: хоть наивно и смешно -- не умеет человек, а старания много,-- ну что же, на нет и суда нет, а за старательное усердие спасибо! Брат Павел на подобные случаи какую-то латинскую пословицу имел... не помню!.. Но, когда, знаете, читаешь черным по белому о "вожделенном моменте, когда узы неразрывности соединят нас, обожаемый ангел, в сладостное супружество по гроб" -- и нажим, хвосты, росчерки,-- делается ужасно стыдно... Словно вдруг ты -- не ты, а горничная или швейка и получила любовную цидулку от соседского лакея... И грамотность такая же. Пишет, в общем, довольно правильно, нашколенно, а вдруг словно у него что-то в уме взбрыкнет и перо за собой потащит: пошел сажать "яти", где не надо, насует без толку прописных букв...
Отвечать ему в соответственно нежном тоне я решительно не могла. Я вообще характером пряма, не из притворщиц -- как ни много притворяться и играть роли заставила меня жизнь,-- а на письме я, пожалуй, еще искреннее, чем на словах. Дружеское письмо написала бы нареченному своему с величайшим удовольствием, а любовное -- нет, не выходит: нет чувства -- нет слов. Строки тянутся вялые, ленивые, тон натянутый, неестественный, недоговоренность какая-то... Влюбленный-то подобное письмо, пожалуй, сослепа и сгоряча примет, проглотит и за сладкое почтет. А сторонний читатель с чутьем сразу разберет бесстрастным вниманием, что мне смерть как не хотелось писать и я лишь исполняла, насилуя свою волю, скучную и неприятную обязанность.
И представьте себе: эта монастырская кутафья, мать Пиама, "маменька" Пелагея Семеновна, разобрала!
Прочитала, много раз перечитала письма, разглядывала и переглядывала мой портрет, а когда заехала к ней Дросида, тут "маменька" и преподнесла ей свое заключение:
-- И не пара, и не любит. Блажь. Запрета не кладу: сын -- мой, разум у сына -- свой. Благословения не даю.
И еще одно словцо прибавила. Оно стало известным немного позже. Знай я его тогда, то уже назло ей, из самолюбия одного дождалась бы Галактиона и настояла бы на свадьбе.
Сказала:
-- Это ему не Лидия.
Лидию эту, мурильевскую Мадонну с кривым боком, она уважала, видите ли, за то, что сколько ни любила Лидия Галактиона, но выдержала себя с ним до брака в строгости и пошла под венец чистою девицею... Трудность, подумаешь, в девятнадцать-то лет! В ее годы и я свой "темперамент" под пяткой держала и каблуком притаптывала: лежал -- не пикал!
А слово, которого и позже я не узнала от Дросиды, а уж самой пришлось о нем догадаться со временем, когда было поздно -- ах, как поздно!-- а было между тем это слово матери Пиамы, "маменьки" Пелагеи Семеновны, самое главное. Было оно: