-- Надеюсь! Еще бы!
-- А полезен он по своим чувствам к вам всегда может быть -- и даже очень... Вот хоть бы и в нынешнем разе: не предупреди он о Матрене Матвеевне, мы бы ничего и не знали, а теперь, спасибо ему, меры примем...
-- Какие меры-то? -- возразила я, угрюмая, с недоверием.
Она долго молчала, кусала губы, косила глазами, покачивала головой, толкачом своим жидковолосым. Наконец решительно вздернула к ушам плечи-гвозди.
-- А что, барышня? Мой совет: коли уж ошиблись, начали, так надо поправлять -- кончать...
-- То есть?
-- Поезжайте вы к Элле Федоровне да наедине, с глаза на глаз, и выложите ей начистоту всю правду, как есть...
-- Ты с ума сошла?
-- Ни чуточки... Она дама вольного духа, не ханжа, сама в подобных делах терта-перетерта, а доверие от вас будет ей лестно: этакие дамы-госпожи любят, чтобы подружек брать под свою опеку и покров... Можете твердо надеяться: сама будет молчать и Матрене Матвеевне завяжет рот... А этой, вы разрешите, расскажу я. Потому что того-то, чтобы они между собою вдвоем не перешептались, этого я никак не ожидаю. Элла Федоровна у Матрены вся в руках: между них скрытого нет. Так вот, ежели вы принимаете мой плант, давайте условимся, что им говорить, чего -- нет, чтобы не вышло разнословья...
И, видя, что я хмурюсь, колеблюсь, продолжала с проницательной, прескверной усмешкой: