-- Знаешь ли, моя Лили, горе твое я вполне понимаю и разделяю. Ненависть твоя тоже вполне естественна и законна. Но ты переживаешь свой кризис в возбуждении, которое мне кажется опасным. Так взвинчивать себя нельзя. Ты наживешь себе невроз...
-- Что же мне делать, если я не в силах с собою справиться?
-- Посоветуйся с Корсаковым. Он тебе поможет.
-- Как же я могу, Элла? Ведь это же новое признание... пред чужим человеком... Я никогда не решусь...
-- Не пред чужим человеком,-- поправила она,-- а пред врачом. У них тайна. Врач -- все равно что духовник.
-- Ах, как будто духовники никогда не пробалтываются!
-- Удивляюсь,-- возразила Элла,-- право, удивляюсь я на тебя, Лили... Каким-то повивальным бабкам, какой-то Дросиде, какой-то сомнительной госпоже Бенаресовой, какой-то деревенской бабе в Марфине ты не боишься доверяться...
-- Кто тебе сказал, что не боюсь? Очень боюсь, ужасно боюсь, но... это уж так вышло, само собою... А тут...
-- Надо самой взять инициативу, и духа не хватает,-- перебила она, окружаясь дымом новой папиросы. -- Глупо, chérie {Дорогая (фр.).}. Имеешь дело не только с врачом, обязанным к профессиональной тайне, но и из врачей-то едва ли не с самым порядочным человеком во всем их сословии, сколько есть в Москве... Можешь быть уверена: выслушает тебя, совет даст и -- похоронит в себе, как в могиле...
-- Да! А встречаться как с ним потом, как ему в глаза смотреть, зная, что он все знает?