И чувствую: ужасно неприятна мне эта мысль! Так неприятна, что огоньки, во мне бегающие, как бы в одно пламя слились и давай меня всю охватывать, чередуя полымя с ознобом. Мечусь, головой по подушке кручу, выискивая местечки попрохладнее, и с тоскою злою думаю: "Этого вот я никогда ему не прощу, если он после меня, в Москве живя, с моего, значит, ведома, в двух шагах от меня польстится на какую-нибудь Миликтрису Кирбитьевну, будь у нее звезда во лбу и ясный месяц под косою... Тогда лучше пусть в Сибирь уезжает, чтобы мои глаза не видали... О! Я ему покажу! Я ему тогда покажу! Пусть он, как Дросида говорит, не лукошко, не выкинуть его из окошка, да ведь и я не перчатка, чтобы снял меня с руки да другую надел... В Сибири все равно не уследить и не достать, хоть гарем заводи из татарок косоглазых. Но -- только узнай я, что к нему тут в "лисью нору" какая-нибудь мерзавка шляется, да -- я ее! Да я его!.. Собака на сене? Сама не ем, другим не даю? Ну и собака на сене! Такой мой характер, не переродиться мне!
А впрочем, еще найди-ка ты, Галактион Артемьевич, другую такую, охочую настолько жертвовать собою и рисковать, лазя в твою "лисью нору"... Уж смею сказать: доказала привязанность и преданность, нестерпимое терпела и невыносимое выносила -- не грех и любовью, пожалуй, назвать... Да... дело прошлое, а пожалуй, что и так... Что же? С чего-нибудь да была же я ему верна-то, и ни один мужчина мне не нравился с того часа, как мы сошлись... Вот полгода не видались, а я, с гордостью похвалиться могу, чистенькая: как оставил, так нашел... А ведь вот уже три месяца с лишком, что родила... Здоровущая, не кормлю, крови-то во мне, крови!.. Не деревяшка, не статуя мраморная... Опять целуются застенные скоты!.. Ах, чтобы вас!
И этак-то, в полудуме-полубреде, горела я, металась и ворочалась, покуда не подступило ко мне то самое "овладение", которым когда-то в великом недоумении пред самим собою извинял себя в своем грехе против меня Галактион; которое на минутку, на одну только минутку и я испытала поутру в "лисьей норе", когда он вернулся с голубым шелком -- зашить мне лиф, а мне почудилось, будто он долго ходил, и я сперва закатила ему сцену за какую-то безвинную продавщицу, а потом, как сумасшедшая, бешеная, ему на шею повисла...
И как подступило "овладение", то охватило меня пламя уже сплошное, безознобное, и сгорел в нем мой рассудок... Отшвырнула одеяло, соскочила с кровати и -- босыми ногами -- топ-топ-топ за перегородку, в избу!.. Без памяти, зверь зверем... Поутру сноха соседкина действительно с ужасными подглазицами вышла, да и я -- недурна...
Вот вам и "невозможное невозможно"! Вот вы и разберите нашу сестру, бабу! Сам царь Соломон, говорят, отказался, забастовал, и самый умный писатель нас никогда до конца не поймет и не напишет, потому что мы и сами-то себя так лишь, чуть-чуть понимаем, чем и как мы в состоянии иной раз вдруг взять да и себя, и других удивить!
* * *
Ну-с, возобновилась, значит, и потянулась между мною и Галактионом Шупловым прежняя канитель.
Не совсем, однако, по-прежнему. Скрывалась я теперь меньше. "Лисью нору" мы почти упразднили. Так как от Дросиды было прятаться не к чему, то теперь, как скоро тетушки мои уехали восвояси, я начала храбро принимать Галактиона у себя. Был проект совсем переселиться ему ко мне, как предполагали весною, но Дросида отговорила:
-- Кабы венчаться, другое дело, а то -- что же вам вывеску-то прибивать к квартире: живу-де с любовником!
О браке вопрос больше не поднимался. Ни мною, ни Галактионом. От Дросиды я узнала теперь, что, когда он раньше настаивал на свадьбе, то -- молчал только, скрывал от меня, а между тем приносил своей любви большую жертву. Пресловутая его "маменька", честная старица Пиама, прямо заявила ему, что, если он женится не по ее выбору, а уж в особенности на мне, почему-то уж очень ей не полюбившейся, то как сына она его, конечно, не отвернет, но на состояние ее он может не рассчитывать: все оставит своему монастырю. А у нее в Купеческом банке лежит нетронутым, обрастает процентами капитал, доставшийся ей по завещанию от отца Лидии, первой жены Галактиона.