Галактион задал Дросиде страшную гонку, но Дросида клялась и божилась, будто она ничего не говорила "маменьке", а та сама, своим умом дошла. Кое-что и еще прибавила "маменька" к своей угрозе, чего Галактион мне не передал, и лишь много позже я узнала. Сказала:
-- А что я теперь не прекращаю вашего бесстыжего баловства и беззакония, так только потому, что знаю, открыто мне: скоро оно и без того само собою кончится. Все мне известно, сынок: была порвана веревка -- связали вы ее, да не больно хитро -- узел остался... Гуляйте, гуляйте -- жива буду, своими глазами увижу, как ты с тех гулянок зеленей листа станешь! При одном имени ее, если при тебе кто им обмолвится,-- а, теперь ты ухмыляешься, верить не хочешь? -- а придет время, может быть, и захохочешь, да только не человеком, а волком!
К весне я опять была беременна -- с еще меньшею охотою к тому, чем в первый раз: мне было вполне достаточно моего Артюши, в которого я просто влюблена была -- такой очаровательный развивался дитенок! Мне казалось обидным, что вот придется двоить свое материнство между ним и еще каким-то неведомым, другим. Но на Пасхе, в тот год еще снежной и холодной, поехали мы с Галактионом в Марфино навестить Артюшу. На возвратном пути, уже вечером, на Самотеке при повороте в переулок раскатились у лихача сани, стукнулись о тумбу, и я вылетела на мостовую на всем ходу рысака. Ушиблась не больно, даже лицо успела защитить, не разодрала в кровь, но зато костяшкам пальцев сильно досталось, шапочка -- в лоскутья, шубка -- грязная тряпка. Доехала домой как будто ничего, здоровая. Едва дошла -- боли и... выкидыш!.. Самый благополучный. Недельку пролежала в постели, будто больна ангиной -- инфлюэнцы нынешней в то время еще не знали,-- и встала как встрепанная.
Со смертью Катерины Бенаресовой стало возможным объявить Артюшу. Брать его на весну и лето из деревни было бы нелепо, и мы решили, что возьмем его в город с осени, а сейчас вдвоем с Дросидою наймем избу в Марфине, Галактион же будет к нам заезжать. Относительно младенца я сделалась теперь уже так храбра и не конфузлива, что, сойдясь у Эллы Левенстьерн с князем А.И. Урусовым, прямо спросила у него совета, как это сделать, чтобы Артюшу мне усыновить и -- непременно бы с моей фамилией. Князь сказал, что возможно, но -- долгая история: нужно согласие моих родных, нужно согласие Бенаресовых, если таковые имеются, и, так как я дворянка, то усыновление пойдет на высочайшее утверждение... Рекомендовал мне для хлопот одного помощничка своего: шустрый был молодой человек и старательный, дела-то ему, должно быть, были внове, так уж так-то ли надрывался...
В согласии своих -- брата Павла, кузена-профессора -- я не сомневалась: люди умные, либеральные. Удивятся странной охоте усыновлять чужое дитя? Признаюсь, что мое. Ну, погорюют, подосадуют, побранят -- да и перестанут, простят. У профессора жена суровая, пуританка ужасная,-- та, пожалуй, от дома откажет. Так не очень-то она мне нужна. Всегда мы друг дружку терпеть не могли, а в дому у них я бываю только на Рождество, на Пасху да в ихние семейные праздники... И скука у них всегда -- о Господи, какая зеленая скука!
Ну а с Бенаресовыми вышла заминка. Не от Катерининой родни: они, поверенный объяснил, и прав никаких не имели, чтобы помешать. Так для проформы съездил Галактион в Курскую губернию поговорить с дьяконом и дьяконицей. Сказали без всякого спора:
-- Куда нам его? Дайте, коли ваша милость будет, что-нибудь на бедность, и -- отступаемся! Берите! Нам, как лицам духовного звания, не достоит и мешаться в подобно затруднительные мирские дела.
А нашелся, вынырнул откуда-то со дна меньшой брат покойного Бенаресова, такой же пропойца, но лукавый подлец, из выжиг. До настоящей сути дела он, к счастию, не добрался: думал, что ребенок действительно Катеринин. Но учуял, что тут жареным пахнет, и вооружился шантажничать.
-- Я,-- заявляет,-- родной дядя младенца, отцу его родной брат и за кончиною родителя единственный и естественный сему малолетнему несмысленышу попечитель... Не допускаю никаких усыновлений, желаю сам дать воспитание племяннику, на что имею достаточные средства!
А какие у него, бродяги, средства? Недвижимости -- жена-калека, которой он же, пьяный, переломил спину безменом, так отнялись у нее с того ноги и лежит третий год на печи в хибаре, не движется. А движимого -- вот эта самая хибара в Бронницах, что ли, или в Подольском, где она лежит, потому что, как ветер подует, хибара шатается, как мимо в телеге едут, трясется.