-- Ах, Лили! Охота вам трагедию изображать? Смотрите на дело проще.
-- Проще -- на то, чем я достала себе стыд и угрызение совести на всю жизнь?
А он -- спокоен, будто правый,-- сидит на кровати, нагнулся, завязывает шнурки в штиблетах и бурчит:
-- Уж и на всю жизнь! Пожалуйста, мой ангел, не пугайте меня страшными словами. На всю жизнь -- глупая мещанская фраза. Зачем подписывать такой долгосрочный вексель? Скажи лучше,-- опять он на "ты" перескочил,-- "сей мой грех -- до порога!".
Недоумеваю:
-- Как это? До какого порога?
-- Да я бы тебе советовал, вот до этого,-- указал он головой на дверь номера,-- а в крайнем случае -- до подъезда. А как сядешь в пролетку, тряхни головой: лети, грех, прочь из ума, вон из памяти! Право же, не стоит увозить далеко столь тяжеловесную незабудку...
-- Знаете, Беляев... Ну, Беляев...
-- И знаю, и не погоняй,-- перебил он, хладнокровно натягивая на ноги пестрые клетчатые брюки, последний крик тогдашней летней мужской моды. -- Дерзновенное и неразумное женское существо! Ну что ты в состоянии противопоставить опыту вещего мудреца Беляева, кроме вот этаких бормотаний, пожимания плечами да взглядов, не столько пепелящих, сколько, извини, бессмысленных? Лицемерие, душа моя! Бабы предрассудочное лицемерие! Ты и не воображаешь, до какой степени ты сейчас лицемерка, и, сама себя не понимая, выкрикиваешь совсем не то, что в самой вещи чувствуешь. На всю жизнь! Много ли ты в сих делах-обстоятельствах смыслишь? Откуда ты себя, какова ты в них, знаешь? Брысь, котенок! Твое время еще впереди. Который я у тебя любовник?
-- Вы вовсе не любовник мой,-- вскричала я с гневом,-- а...