-- Очень просто: на чьей голове была, та и потеряла.
-- Матрена Матвеевна?!
-- Да... что же тебя так удивляет, Лиляша? Вчера мы с нею по случаю нашей сделки очень мило позавтракали в ресторане, а потом, слегка подвыпив оба, благополучно перекочевали сюда...
Он обвел указательным пальцем в воздухе стены номера, ткнул точку по направлению к алькову. Злобный стыд новою волною всплыл во мне и заклокотал смолою.
-- Вы... вы хотите сказать... вы были здесь с нею?
-- Был. А почему бы нет?
-- И после того... после этой... кухарки... осмелились... не постыдились привести сюда меня? О! Это слишком! Нет, уж это слишком!
Не выдержала, заревела. Он терпеливо ждал минуту, другую, третью, потом взглянул на часы, сожалительно покачал головою.
--Лили, я с удовольствием дал бы вам время плакать сколько вам угодно. Слезы вам идут, как Ксении Годуновой, любоваться вами, плачущей, эстетическое наслаждение, и досадно, что охота возрыдать пришла вам так поздно. Но тем не менее, пожалуйста, уймите ваши слезные потоки. Одиннадцать без пяти минут. В полчаса двенадцатого я должен лететь на вокзал, а до того хотел бы немножко перекусить на дорогу...
Принесли ему. Я на его угощение только головой отмахнула. Засела в алькове, закрылась занавесками -- уже совсем одетая, в шляпе,-- реву. Ест, жует, спрашивает: