Терпеть благородную нужду готова, но какая же это благородная нужда, если кругом обсядут меня -- да, меня, и не прошлое!-- кредиторы и кредиторши и будут хором с утра до вечера трубить мне в уши, что я их обокрала?
Первая Дросида имеет право, потому что Бог знает сколько месяцев не получала жалованья и считает теперь за мною препорядочный куш -- тоже за мною, а не за моим прошлым, т.е. не за Галактионом... Хотя от нее-то станется, что ухитрится взять и с меня, и с него!.. Не платила я ей не потому, конечно, что не могла -- не было, а просто с моей стороны -- по халатности и небрежности к мелкому домашнему расходу; с ее -- "Ах, барышня! Что вы беспокоитесь? Успеется! Я и так вами много довольна!..". Может быть, по желанию сберечь и накопить, а может быть, и с расчетцем однажды прижать меня в неудобную безденежную минуту непосильным долгом... Коготки-то показывать время от времени она любила!
В тюрьму за долги больше не сажают, но станут меня таскать к мировому, станут приходить судебные пристава, продадут мою мебель, рухлядь и любимые цапки и ветошки, кредиторы и кредиторши получат право ругать меня за глаза и в глаза всякими нехорошими словами, иной, пожалуй, сгоряча еще и побьет...
Словом, круть-верть, в черепочке смерть: никак от грубого расчета с прошлым не увильнешь, если по совести. А увильнуть без совести, так вот плюнуть да уйти -- тогда какого же, с позволения сказать, черта ты разыгрывала какую-то оскорбленную невинность или поросенка в мешке? В романе или на сцене оно выходит благородно, а так -- что-то не очень. Матрена Матвеевна рассудит: "Выпотрошила "прорва" дурака -- и сбежала".
И даже Элла -- вслух не скажет, но, пожалуй, про себя поддакнет.
Да на суд людской, хоть и коробит от мыслей о нем душу, как бересту на огне, еще возможно, так и быть, наплевать с высокого, но зеленого дуба! Смешил же намедни меня в театре, в антракте "Корделии", актер Правдин, уверяя, будто княгиня Марья Алексеевна умерла, он сам был на ее похоронах в Девичьем монастыре и даже упомянут в ее завещании -- на три стаметовые юбки. Но свою-то совесть как усмирить? А она нашептывает что-то в духе Матрены Матвеевны: "Обошлась в двадцать пять тысяч человеку, который сам лишнего куска не съест, бутылки пива не выпьет, все -- в тебя, "прорву",-- да и наутек? Хороша, голубушка! Это уж именно, что -- "прорва"!"
Итак, хочешь не хочешь, а "смирись, гордый человек!" -- такое у нас тогда по Москве присловье шло модное, с Достоевского, что ли, было перенято... Помните?
Смирилась, но и обозлилась за смирение. А обозлясь, в самом деле закинула чепчик за мельницу. Повела такой рассеянный образ жизни, как никогда. Любовников у меня не было, но вела я себя, флиртировала так, что мне можно стало приписывать их в сплетнях -- и не одного. Деньги швыряла, должала -- ужас! Даже Элла начала неодобрительно смотреть и выговаривала:
-- Ты уж слишком разошлась, Лили...
-- Разошлась, так сойдусь!