Галактион?.. Гм... Сам по себе тоже не дрянь, крепкий, цельный человек, по-своему порядочный, стоит многих Беляевых... Но порода его дрянь, мелкая мещанская дрянь, черная кость -- сам он ее, свою шупловщину, сознает в себе и ненавидит... Вяжет его порода. Когда его покойную жену Лидию оскорбили, он дал оскорбителю пощечину, а тот пренебрег! Это, мол, все равно что лошадь лягнула... Барон М. дрался за Галактиона... Теперь, поди, не пошел бы во второй раз?.. Однажды оно красиво, а дважды уже смешно, просится в карикатуру: что за приятель-дуэлист -- на случай мордобитий, учиняемых приятелем, который -- "не дуэлеспособен"?!
Ах, порода, порода! Как ни демократничать, а большая сила порода! Вот как переступишь через свою породу, завязнешь в "мезальянсе", приходит опыт ее понимать... Беляев -- дикий человек, "мерзавец", но его в любовниках мне в конце концов простили бы: свой!.. А Галактион -- il est impossible!-- говорит добрейшая Элла и глядит на меня с такою жалостью, словно я тяжким мученичеством искупаю свою связь с ним, как восьмой смертный грех... И еще это несчастное увечье! Я скоро сама заражусь его гримасами и тоже стану заикой... Да если поставить их рядом -- Галактиона и le beau Dunois,-- то бедняжка Галактион при всех своих достоинствах явит довольно жалкую фигуру...
Да и достоинства... Условно в нем все как-то... В одном мещанская строгость, в другом мещанская терпимость... Промыслом ростовщик, хоть и бросил, а жалеет. Ближайший друг -- приказчик Фоколев. Водится с сыщиками и не стыдится. Покупает краденый фермуар и, лишь бы формально быть правым, спокоен... Правда, все это для меня. Но есть вещи, которых порядочный человек не сделает и для любимой женщины. Le beau Dunois способен для женщины убить, ограбить, отчаянное преступление совершить и удивить мир злодейством, но не держать ростовщическую лавочку, не якшаться с сыском... Нет, все от породы! Плоха порода Галактиона. Шуплов он, "маменьки", старицы Пиамы, сын, Дросиды племянник. Мало поправила его сумасшедшая кровь беззаконного родителя-дворянина! Унизила-таки я себя с ним, ах, унизила!
И стала я в подобных взбалмошных и горделивых мыслях доходить уже и до того, что, может быть, и хорошо, что Бог взял к себе Артюшу еще младенцем. Потому что, если бы он вырос в шупловскую породу, как обещал в колыбели своей точной схожестью с Галактионом, думалось мне, это было бы для меня великим горем, и, как знать, может быть, я когда-нибудь за это разлюбила бы свое дитя, как вот -- надо же признаться -- уже разлюбила Галактиона.
А еще сделалось понемногу, что, отчуждаясь от Галактиона, начала я вспоминать Беляева уже без всякого к нему неудовольствия, снисходительно, а иной раз, пожалуй, даже немножко мечтательно... Хорошо, что не встретились, а то, того гляди, и влюбилась бы... Вспоминала его бесшабашные цинические словечки -- "Уж будто так скверно?" -- и не возмущалась больше, а только усмехалась про себя -- и стыдно малость, и лукаво: "Этакий же, мол, плут и озорник!"
Евы мы, батюшка вы мой, все -- внучки праматери Евы! Та в раю загуляла от глиняного Адама с лукавым пестрым говоруном -- змеем, а мы, бабенки, по наследству от нее -- что вы с нами поделаете? -- слабы мы пред хитрецой удалых и веселых разбойников -- этаких вот Алеш Поповичей, как "мой" Беляев, черт бы его брал!
А сплетня тем временем выползла из Москвы и доползла до Уфы к брату Павлу. Получила я от него письмо -- пространное и тревожное. Известила его о моих "скандалах", конечно, наша московская блюстительница фамильных нравов, целомудренная профессорша. На том свете она, вероятно, попадет в рай, так чтоб ей с райских древ только одни кислички рвать! Брат Павел просил немедленных разъяснений. Да! Разъясни-ка! Вокруг меня было уже так много наврано, что разъяснять -- пиши не письмо, а толстый том!
Однажды и сам наш знаменитый родственник-профессор пожаловал ко мне, несмотря на разрыв дипломатических отношений, объявленный мне его суровою супругою, и, конечно, с ее посыла. Доказывал битый час с большим волнением, но красноречиво, как с кафедры, что я опозорила фамилию Сайдаковых и что теперь единственный для меня благоприятный исход -- уехать из Москвы надолго или даже навсегда куда-нибудь подальше, в глухую провинцию либо за границу.
Совет был неплохой. Если бы я чувствовала, что профессор дает его, сердечно входя в мое трудное положение, я, может быть, и послушалась бы. Но я слышала в голосе, видела сквозь очки в бегающих глазах, что фамильная знаменитость фальшивит. Нисколько ему не жаль меня, как он уверяет, и вовсе не меня хочет он образумить и поставить на путь истинный, а просто желательно им с супругой сплавить меня, с позволения сказать, к чертям в болото -- прочь от высоконравственного профессорского дома, чтобы по стенам его не скользила тень моих "скандалов".
-- Ты, Лили, знаешь, что я не ханжа, не обскурант, но человек свободомыслящий и стою выше праздных толков и предрассудков толпы. В твоей истории с ребенком я тебя не одобряю, но и не бросаю в тебя камня, как фарисей. Прочие сплетни, распущенные о тебе, я презираю, считаю баснями. Единственное, что я ставлю тебе в вину, как твой старший родственник и всегдашний доброжелатель: ты легкомысленно и неосторожно бравируешь общественным мнением и провоцируешь его гнев и вражду...