Дросида не отставала от нас ни на шаг, следя глазами ревнивого дракона. Она заранее и просила, и молила, и требовала от меня, чтобы я была с Фоколевым на строжайшей выдержке, покуда он с нею не "рассчитается". Я уверена, что, позволь себе Фоколев какую-нибудь вольность со мною, она бы его без церемоний за фалды: нет, мол, батюшка! Сперва денежки на бочку: знаем мы вас, московское жулье!
Но белосахарный молодец никаких вольностей себе не позволял, был деликатен, как герой из французского бульварного романа, и, заметно, очень робел сделанного им приобретения моей великолепной особы. И млел, и вожделел, и трусил.
После обеда в курзале Дросида шепнула мне, чтобы я на минутку вышла в уборную. Вышла. Возвращаюсь: у Дросиды лицо сияющее, белосахарный лик чернобрового Миши затенен некоторой коммерческой грустью... Рассчитались!
Деликатничал, рыцарствовал, просвещенность свою Миша продолжал выказывать до Москвы. Но с вокзала повез нас -- уже достаточно бесцеремонным приглашением без отказа -- ужинать в гостиницу Саврасенкова на Тверском бульваре. Ехали я с ним, Дросида -- одна -- сзади. Уже на извозчике в закрытой пролетке осмелел и дал такую волю губам и рукам, что -- ну, думаю, этот за свои денежки намерен вести себя хозяином!
В гостинице -- лучший номер, и все-таки свинарня. Ели, пили. Дросида заснула или притворилась заснувшею на диване, за столом. Мы перешли за перегородку...
Проснулась утром -- не сразу сообразила, где нахожусь. Его уже нету, исчез. Дросида за перегородкой гремит чашками: чайничает. Заглядывает ко мне.
-- Вставайте попроворнее, одиннадцатый час. Домой время. Чайку прикажете?
Огляделась я: брр... яма!
-- Нет, ужо дома...
Одеваюсь, а в уме -- тошно: "Ну, Лили, не знаю, этот твой грех -- до порога ли... Покушала, рот обтираю, а -- "я ничего худого не сделала" -- что-то не говорится..."