-- Нет, я не о нем сейчас, а о вас...
-- Что плохо мое спасение -- будучи хозяйкой хора в пьяном кабаке на "Песках"? А вот -- встретили бы вы меня десять лет тому назад, до Черненького-то, да видели бы, чем я тогда была, так теперь лучше поняли бы... И падение, и спасение тоже, друг мой,-- позвольте уж так назвать,-- имеют свои степени сравнения: по падению, знаете, и спасение. Ежели, к примеру, человек в помойной яме тонул, да вытащили,-- то не в гостиную же его нести, чтобы переодевать, обмывать, чистить... Когда Черненький меня зазнал, я, без церемоний вам сказать, была расхожей девкой, гуляла по книжке,-- значит, эту вашу превосходную-то степень по принуждению тоже испытала превосходно! И был у меня "кото-мерзавец, Васька Шилохвостов, хулиган, который меня обирал, ненавистный, и дул, как Сидорову козу. И была я -- в Питере тогда шлялась,-- малою-малою черточкою отделена от конечной бездны, чтобы, значит, еще шаг -- и на Сенной... Начни-ка меня в ту пору "спасать" кто хороший-то, не говорю уже, из любовников, а хотя бы брат Павел Венедиктович (разыскивал он меня в ту пору, да, Бог миловал, не нашел),-- пожалуй, не то что меня не спас, а еще и сам моею вонью провонял бы... А вор спас... Трем мужчинам я обязана тем, что из глубины помойки выкарабкалась на ее краешек. Двое были из "порядочных", а третий -- Черненький. И он-то больше всех сделал, а без него, пожалуй, и те ничего не успели бы: так крепко увязла... Но об этом, подождите, моя речь будет впереди...
Пожалуй, что так уж совсем в проститутки записать себя, как я, вспылив, поторопилась после Мишки Фоколева, было немножко рано. Погорячилась с непривычки -- натеатральничала сгоряча.
Для того чтобы занять при мне место второго содержателя, белосахарный Миша был и беден, и скуп. Но он мне нравился физически, а в средствах я в ту осень и зиму не была стеснена. Так что взяла да и содержала его при себе, уже без расчета на его кошелек. Иной раз, изредка, когда от проигрыша оплошка в деньгах, скажешь ему:
-- Мишка, я на мели, раскошеливайся, давай сотню.
Даст, хоть сперва и поторгуется, нельзя ли пятьдесят. А то пошлешь к нему Дросиду. Этого он, однако, не любил, потому что Дросида и для меня возьмет и для себя отщипнет. Кроме того, ему нравилось сохранять иллюзию романа par amour {По любви (фр.). }, a Дросида уж очень грубо и прямо ставила:
-- Живешь с женщиной -- плати!
Человек он, как все полуобразованные и недовоспитанные люди, был двойной. Внешнего лоска или "галантерейности" в нем было гораздо больше, чем в его друге Галактионе. Однако Галактиона я все-таки решилась однажды показать в обществе Эллы Левенстьерн, а Мишу Фоколева не повезла бы. Уж очень ярко лежала на нем профессиональная печать. Чем учтивее и манернее был, тем больше казалось, что он сию минуту раскинет перед вами на столе, изящно и округленно, кусок материи и с деликатнейшим красноречием начнет ее выхвалять, а вам доказывать, что вы берете ее чуть не даром. Либо достанет из кармана сантиметр и столько же изящно и округленно обмеряет вас, уверяя с тысячею сладких комплиментов, что подобной фигуры не было и у княжны Г., на которую "мы шили приданое прошлою весною". Либо, глядя на ваши часы, браслет, брошь, не удержится, брякнет:
-- Оценка двести, выдача сто двадцать пять. Могу вам предложить за ту же цену вещь новейшего фасона и даже в знак особо высокого почитания с уступкою пяти процентов.
Профессиональны были и руки его -- красивой формы, белые, полные, с длинными линиями жизни и удачи на ладонях,-- не то что у бедного Галактиона с его трагическими обрывами!-- с чуть розовыми припухлостями Венериных бугорков, с пальцами, немножко смахивавшими на ливерные сосиски, обросшие розовыми лощеными ногтями. Я любила его руки. Они мне еще в Царицыне понравились. В них бывало приятно чувствовать себя. Да и весь он был приятный. Теплый, чистый, во всем опрятный -- хорошее мыло, приличные духи. Хотя порою мне и сдавалось, что я обнимаю что-то среднее между сахарною головою и сдобным пасхальным куличом с изюмом.