Был не глуп, да и не умен. Довольно много читал -- конечно, все беллетристику -- и даже запоминал (для разговора при случае, как в Царицыне -- об Инсарове и Елене). Но, в сущности, книжек не понимал и не уважал, втайне думая, что они только "мода", без которой неудобно нынче, как без галстуха; но настоящего в книжках ничего нет и научиться из них для жизни ничему нельзя, потому что связи с жизнью они никакой не имеют, а все только -- "из головы", "так". Тогда Толстой только что напечатал "Хозяина и работника". Все им увлекались. Заставила я Мишу прочитать.
-- Ну, Миша, как?
-- Да что же-с, Елена Венедиктовна? Этот хозяин, выходит, был совсем дурак: улегся на работника, со спины-то, значит, ему зябко -- понятное дело, замерз. Ему бы под работника залезть, так и уцелел бы.
Эгоист он был совершеннейший, искреннейший, наивный. Хотя Дросида и уверяла, будто для меня он рад "хоть в разор разориться", но я убеждена, что в его "любви" ко мне играло немалую роль то условие, что, исключая первое свидание, когда он "шикнул" расходом, я ему почти ничего не стоила. За восемь месяцев наших отношений едва ли он истратил на меня столько же сот рублей. Щекотливое положение тайного фаворитного любовника содержанки его ближайшего друга Мишу нисколько не смущало. "Примазался на арапа" к выигрышной червонной даме Галактиона Шуплова и чувствовал себя отлично. Галактион, который все чаще и чаще в разъездах, меня оплачивает, а Миша за него со мной спит. Разделение труда и капитала, знаете! И заметьте это -- в сочетании с беспредельным уважением к Галактиону.
-- Если, Елена Венедиктовна, его не уничтожит падучка, увидите: миллионер будет. Держитесь, ох, держитесь за него. Все мы за него должны держаться: удачник и голова!
-- А вот, как этот удачник и голова прознает, что ты добрые советы мне даешь, а, чуть он на вокзал да в вагон, ты меня -- к Саврасенкову либо к Виноградову, что тогда будет?
-- От этого, Елена Венедиктовна, Боже сохрани! По всей искренности скажу вам: обомру. Я его с ранних лет знаю: на ярость он туг, но в ярости -- человек ужасный! Боюсь и храбриться не желаю, что боюсь!
-- Ах ты, Сахар Медович! Смерти боишься, а в рай хочется? Смотри, в ад головой не попади!
Большой страх питал он и к тетеньке своей Матрене Матвеевне, но совсем другого рода:
-- Вызлится ревнивая сатана -- может разорить! Связи своей с нею он не скрывал. По его словам, она