Он меня тоже не ревновал. Ни к Галактиону, ни -- вообще. Но не потому, как Галактион. Тот не ревновал потому, что уж очень твердо мне верил. А этот, скорее, потому, что не верил. То есть ему даже странно было бы: как это я, вращаясь в обществе офицеров, адвокатов, актеров, игроков, спортсменов, финансистов, зачем-то соблюдала бы себя в целомудрии от столь соблазнительных господ кавалеров! Что не из верности Галактиону, тому он имел слишком определенное доказательство. Что же -- из верности ему, что ли? Да он того вовсе не требует и не ожидает...
Я думаю, что он обиделся бы и взревновал бы только в том случае, если бы заметил меня в романе с кем-либо, стоящим на одном уровне с ним или ниже его... Но -- с Беляевым, Ратомским, Квятковским, Вентиловым, князем Д.?! Я уверена, что он был убежден, будто я любовница кого-нибудь из них, если не всех их, и только уж очень ловка и искусна прятать свои шашни с ними от него, подобно тому, как мы с ним ловко и искусно прячем наши шашни от Галактиона и Матрены Матвеевны... Уличи он меня в связи, например, с князем Д., то едва ли не был бы польщен совместительством...
Но никого, кроме него, у меня не было. Телом я была сыта, а духом моим в тот год владела не любовь, но игра. Если бы не Миша, то, может быть, атмосфера скаковых трибун и игорных домов, насыщенная флиртовою фамильярностью и спросом и предложением женской продажности, втянула бы и меня в какие-нибудь новые похождения. Но наличность тайного "домашнего", так сказать, любовника, еще не успевшего надоесть, покладистого, не требовательного и всегда чувственно отзывчивого, покуда страховала меня от увлечений. "Сравнительная степень" у меня была, а к превосходной я ни раньше, ни тогда, ни после не стремилась. Я женщина не без темперамента, но вовсе не ходячая Этна или Гекла какая-то, вечно пылающая ненасытимым жерлом. Таких я жалею, но и терпеть их не могу.
Двойной склад Миши резко обозначался в его обращении со мною. На людях нам не приходилось встречаться -- было негде и незачем. Но даже при Дросиде, которой, казалось бы, чего уж было ему стесняться, невозможно было быть учтивее, деликатнее и, так сказать, чужее его. Да и наедине со мною, покуда встреча да разговоры,-- "Елена Венедиктовна", "вы" (несмотря на то что я-то с ним обращалась на "ты"), почтительный взгляд, почтительный тон, отборно-цветистая речь, ни вольного жеста, ни вольного выражения. Благонравие -- хоть прямо в "Хороший тон" Гоппе: помните, такая книжка была? Над нею ужасно смеялись в печати и обществе, а она расходилась издание за изданием, потому что каждый приказчик, каждый конторщик, каждый писарь считал необходимым ее купить и изучить... Я уверена, что, если бы нас с Мишей видел кто посторонний, ему и в голову не пришло бы, что мы любовники. Подумал бы, что мы только что познакомились и впервые испытываем друг дружку "светским" обращением. Днем мы видались очень редко и сдержанно -- либо наскоро, по делу ("Дай сто!" -- "Получите пятьдесят!"), либо, еще скорее, условиться о ночной встрече. К себе я принимала его редко. Он побаивался моей квартиры, может быть, не без основания: опасаясь, что его тетенька по хорошо известной ему ненависти ко мне подговорила кого-нибудь во дворе следить, кто у меня и как бывает. Дросиде, несмотря на то что ей он обязан был своим у меня "счастьем", Миша тоже плохо доверял.
-- При всей к ней признательности,-- говорил он,-- держу с нею ухо востро-с. Конечно, она по своему политическому поведению оказалась в общем с нами счете, и предать нас для нее значит прежде всего выдать самое себя. Однако не мешает помнить-с, что она Галактиону Артемьевичу родная тетка-с и кровь много значит. Опять же, Елена Венедиктовна, эта Дросида Семеновна -- какой человек? Довольно мне известна-с. Теперь я каждый раз, что между нами встреча-с, ей -- красненькую в руку. А предложи ей кто: "Вот тебе двадцать пять, покажи в замочную скважину, чем твоя барышня с Михаилом Фоколевым бывают заняты, запершись с глазу на глаз!" -- возьмет-с и покажет. И в грех себе не поставит. Да-с.
Чаще всего мы сходились как бы случайною встречею, где-нибудь в переулке, не очень бойком да и не слишком людном, а затем -- на первого извозчика и в какие-нибудь темненькие номера. "Эрмитаж" Фоколев решительно отрицал.
-- Пожалуйте, Елена Венедиктовна,-- объяснял он с наивностью,-- там за номер надо десять рублей отдать... Грабеж!.. Стоить ли того дело?.. А у Саврасенкова с чистою переменою белья-с -- три, и белье, уж позвольте мне судить, как специалисту, безукоризненное-с... Лучше же мы на остальные семь рублей винца выпьем, конфеток пожуем...
Пил Миша очень мало, почти что только пригубливал, но сластена был ужасный. Как только его белые зубки выдерживали без порчи кондитерскую сласть, грызть которую он не заставлял их, кажется, только, пока спал.
Но, едва мы оставались уже наверное одни в уверенно оплаченных за секрет четырех стенах и надежно был повернут ключ в замке номера, "двойной" Миша в одно мгновение ока преображался в совсем иного человека. Сдержанный дневной Миша испарялся куца-то бесследно, а вместо него будто из земли вырастал Миша ночной, бесцеремонно распущенный в полное свое удовольствие, веселый сладострастник и, хотя забавный, но, по правде сказать, хам. Тут уже не "Елена Венедиктовна, вы", а "Лиляша", "Лилька", "Лиляшка", "Что нос повесила? Шевелись!", "Эх ты, белотелая, белогрудая, медовые твои губки!..". Все части тела, все действия называются настоящими именами. Полная физиологическая нестесняемость, словно мы тридцать лет женаты и от совместного спанья нам уже ничто друг в дружке не может быть удивительно и конфузно. Ласки -- веселая драка: щекотка, хлопки, шлепки, щипки... "Мишка, не кусайся, больно!" -- "Хи-хи-хи, затем и кусают, чтобы было больно!" -- "Дурак, след будет!" -- "Хи-хи-хи, до свадьбы заживет!.."
Но, чуть часы показали, что время расходиться, вся ночная дурь и блажь с него, как с гуся вода. Вскочил, в пять минут готов на уход, вышел в коридор рассчитаться по счету -- возвращается уже дневным Мишей: "Елена Венедиктовна", "вы" и обращение, как с принцессой...