От автора
Буластихин дом свиданий, в который сторговала Елену Венедиктовну Адель и в буквальном смысле слова продала Дросида, подробно изображен в "Марье Лусьевой" с рассказов той же самой злополучной Лиляши. Повторять еще раз картины творившихся там безобразий жестокости и разврата мне не хочется. Тем более что вскоре выйдет в свет новое издание "Марьи Лусьевой", исправленное и значительно дополненное страницами, ранее пропущенными по цензурным страхам.
Едва вступив в Буластихин "корпус", Лиляша поняла, что она затянута просто-напросто в негласный публичный дом -- очень дорогой, но тем более гнусный. Взбунтовалась на первых порах, но была так избита свирепою хозяйкою и зверообразною экономкою Федосьей Гавриловной, что присмирела в паническом страхе. Били не менее жестоко, чем освирепевший Галактион, но куца умнее: артистично -- боль ужасная, ни одного боевого знака на теле.
Дросида тоже пристроилась при Буластихе. Эта промышленница, кроме своего главного "корпуса", содержала в разных частях столицы несколько маленьких квартир для эксплуатации проституток-одиночек и для потаенных свиданий. Одну из таких мышеловок и взяла Дросида на откуп, заплатив Буластихе весьма значительную сумму за "вход" и обязавшись крупною арендною данью. Ей очень хотелось удержать Лиляшу при себе, но Бластиха бесцеремонно поднесла ей под нос жирный свой кукиш: "Нат-ко, выкуси!"
И обе -- и хозяйка, и зверообразная экономка -- приказали Дросиде, чтобы на прощанье с Лиляшей внушила ей: "Если хочет жива быть, нехай сидит тихо и не рыпается. Вздумает бежать, пойдет на донос, выйдет из-за нее тарарам,-- амба! Так и скажи! А нет -- обижена не будет. Так и скажи".
Лиляша притихла, но с горя и страха начала сильно пить. В этом ей не было запрета, напротив, поощряли.
В "корпусе" Лиляша провела два года. Предсказания ей Адели не сбылись: она не сделала "карьеры". Калашниковская пристань и Гостиный двор действительно воспламенялись ее дворянством и интеллигентностью, но быстро остывали, находя ее слишком скромной и скучной. "Словно учительша!" Выбить из Лиляши скромность усердно старалась плетка Федосьи Гавриловны и достигла известных успехов. Приобрела Лиляша то наигранное бесстыдство, которым так скучны и утомительны публичные женщины, когда они выучиваются бесстыдничать в уловках и кокетстве своего промысла, вовсе не по собственному душевному расположению и желанию, но -- профессиональною дрессировкой. Этакая вслух орет кощунственные похабства, а про себя -- за каждым -- твердит: "Господи Иисусе Христе, прости -- помилуй, не поставь мне, окаянной, в смертный грех! Мать Пресвятая Богородица, Царица Небесная, не слушай, что поганые мои уста оскорбляют Тебя, слушай, как душа моя молится Тебе!"
Полузатворничество, сытные жирные кормы, частая и обильная выпивка и многий дневной сон делали свое дело. Лиляша полнела, жирела, брюзгла, старела. Близость молодых товарок по неволе выдавала ее возраст. Девчонки уже подсмеивались над нею:
-- Не пора ли тебе, Лиляшенька, из барышень в экономки?
Но, в общем, ее любили и, сколько возможно в подобной яме, уважали. Томящая скука "заведения", когда оно не пьяно и нет гостей, навела Лиляшу на мысль составить из товарок хор. Когда-то, давным-давно, в учебные годы она управляла гимназическим хором и теперь вспомнила старину. "Барышни" были рады. Буластиха, сообразив, что из этой затеи может выйти привлекательный номер для ее вечеров, разрешила.