-- Как бросить? Пришьет!
-- Ну, это по-цыгански лапораки, а по-русски враки. Грозы много, а когда это бывало, чтобы "кот" из-за девки на Сахалин нацелился.
-- Не пришьет, так изувечит: глаз вышибет, нос откусит, без зубов оставить. На что буду годна? На Сонной за гривенник со своей рогожкой?
-- Иди, пока цела и еще не вовсе спала с тела, в заведение. Ты по-французски можешь, тебя в трехрублевое примут с радостью. А из заведения тебя Шилохвостову не достать. Иди. По крайности, отдохнешь и будешь сытая.
В новую-то неволю? Ах, противно! Ах, не хочется! Ах, смерть моя! Воля грязна, а о неволе подумаю: вдесятеро грязнее...
А нужда так и окружает, так и прет со всех сторон -- гонит в глухой угол, а в углу -- одна калитка: в Чубаров переулок, в публичный дом...
Молюсь, да уж плохо верю, что вымолю... Ан, поди же ты, не оставляет Бог младенцев своих и уповающих на Него!
В том году в августе ждали солнечного затмения и много было о нем разговоров и в газетах усердно писали. Однажды под вечер сидим мы -- я и две такие же -- безработно в Александровском сквере. Они меня спрашивают:
-- Ты, Лиляша, говорят, в гимназии была?
-- Если бы и была, что вам?