--А на меня-то это вы на каком основании изволили "рассчитывать"? -- бросила я вопрос -- надменный, дерзкий, презрительный.
Он испуганно уставил на меня серые глаза свои -- настороженные, округлившиеся.
-- Вы -- что же? -- продолжала я с возрастающим озлоблением, радостно чувствуя, что он озадачен, я нисколько его не боюсь и отлично владею собою, и сейчас -- погоди ты, отделаю тебя, как последнего негодяя, моя над тобою победа! -- Вы -- что же? Значит, уже и на бульваре шли с уверенностью, что я пойду к вам в эту вашу берлогу? Пиршество приготовил! Скажите пожалуйста Уж не воображаете ли вы, что получили на меня какие-то особые права? Так знайте, милостивый государь...
На этом слове он меня перебил. Округленными глазами он смотрел теперь уже не на меня, а внимательно сосредоточил их на чайнике, который поставил париться на конфорку.
-- Помилуйте, Елена Венедиктовна, что вы?! Какие права?! Решительно ничего я не воображал, но просто, как увидел, что к сумеркам погода не исправилась, но, напротив, стала еще пуще собачья, то подумал, что нашему с вами свиданию никак нельзя состояться под открытым небом. А потому позволил себе принять меры... Соблаговолите чашечку чайку, Елена Венедиктовна... Прикажете с лимоном или со сливочками?
Но я закричала на него, как на лакея, завизжала, затопала, в глазах красно стало, по корням волос кипяток прошел -- ярый трепет и пламя страдания гневом -- до гневного восторга!..
Что я ему вопила? Долго ли вопила?.. Опомятовалась и замолкла оттого, что со стола слетела чашка и разбилась, разливая чай лужею на пол...
Галактион Артемьич наклонился и подобрал осколки.
-- Это ничего, не извольте беспокоиться, совершенно ничего,-- бормотал он, согнутый так, что мне не видать было лица его. Но руки его трепетали, и затылок под каштановой стрижкою был пунцово красен.
А я уронила руки на стол, лицо -- в руки и прорвалась в неуемных слезах, зарыдала на голос...