Постой же ты! Я тебя испытаю! Смерила его глазами, пристально смотрю.
-- Даже убить?
Не моргнул -- ответил:
-- Ваша воля, мои руки.
-- Да как же так? Ведь барон -- ваш друг? Ведь вы его тень живая! Боготворите его!
Он мгновенно побледнел -- покойники краше. А я все-таки ведь когда-то и на фельдшерских курсах побывала, физиологии училась, знаю кое-что. Соображаю: "Ну, любезный мой, кровообращение-то у тебя не очень в порядке, если ты способен в одну секунду так менять краску в лице. Похоже на порок сердца, пожалуй, что однажды аневризмом жизнь кончишь".
И вспомнились тут линии жизни, дарования и счастья на его ладони, какие они короткие,-- опять стало его жаль.
А он, живым мертвецом стоя предо мною, медленно, тихим голосом -- трудно ему,-- с задыханием изъясняет:
-- Да, Елена Венедиктовна, правда ваша. После вас никого на свете я не любил и не уважал до сего дня больше, чем барона М. И не скрою от вас: продолжаю любить и уважать, и причинить ему какое-либо зло, а тем более жизни его лишить -- для меня тягчайшее испытание и жестокое горе. Но, не давши слова, крепись, а давши, держись,-- так-то, Елена Венедиктовна! Сказано: раб я ваш и ваше желание -- единый мне закон. По вашему слову не то что бароном М., матерью родною готов пожертвовать.
С силою сказал. И, право же, прекрасивый был, когда говорил! И как ты ни злись, как ни отчуждайся, а приятно женщине слышать и верить, что ее так любят. Говорю: