Толкнул дверь тихонько: заперта! Стою впотьмах и сам не знаю: огорчен я или радуюсь. А, между прочим, в ушах -- словно чужой голос: "Чего робеешь? Ведь дверь-то -- али забыл? -- не на ключе, а на крючке. Потяни ее кверху, да дерни вправо, да нажми!"
Потянул, дернул, нажал -- глядь, дверь заплясала, дала длинную щель вдоль косяка, и свет от вашего ночничка просочился... Я еще потянул, дернул, нажал -- отворилась!.. Вы, Елена Венедиктовна, должно быть, когда запирали, то, как были не совершенно в себе, закинули крючок только чуть-чуть в петельку, а плотно ли он вошел в петельку, на то внимания не обратили...
Слушала и думала:
"Все-таки сам ворвался, не я впустила. Слава Богу, хоть от одного-то позора избавил меня!"
XIX
Свирепа я на него была, однако... Ах, самочья мы порода! Не противно, любопытно это нашей сестре слышать, что вот, мол, ты какая обольстительная, умела внушить этакому кроткому и приличному человеку этакую звериную страсть -- до преступления!
Покуда Галактион Артемьевич излагал свои покаянные признания, я не видала лица его: все стоял у комода, в стену смотрел, ни разу не повернул головы больше, чем вполоборота,-- то щека красная мелькнет, то глаз белый сверкнет. Плечи беспокойны, спина подрагивает, шапка волос на голове ходит. Видно, недешево ему достается!
Кончив, долго молчал. И я молчала. И злобы много в душе, и жаль его было. В самом деле, ведь "овладение" какое-то: ни с того ни с сего, ни за что ни про что погубил хороший человек и меня, и себя. Оба, сами не зная как, без чести остались: я -- в теле, он -- в душе... И кто его знает, может быть, ему не легче -- вон как убивается...
Повернулся. Красный еще, но глаза твердые. Смотрит прямо и четко говорит:
-- А что касается барона М., то -- какое ваше решение ему выйдет, то и исполню.