Подчеркнул свои слова таким выразительным тоном и взглядом, что я поникла, сконфуженная,-- только проворчала, чтобы оставить за собою последнее слово:
-- Мы, кажется, на шаг от того, что вы меня обвините, будто я вас споить хотела!
Сарказм мой он не удостоил внимания, а с тою же кротостью разъяснил:
--Лукавил я потому, что, первое дело, я вообще до вина не охотник и в большом количестве трудно его переношу. А второе дело: однажды взявшись вас сопровождать и охранять, должен был удержать голову в свежести. Ведь в местечке-то мы с вами, Елена Венедиктовна, были, смею назвать, аховом. Уже и то за чудо почитаю, что повезло нам выбраться без скандала... Нет, нет, Елена Венедиктовна! Надо быть справедливым и к нечистой силе. Пьяный бес в моем преступлении ни при чем... Тут если действовал, то другой... другие!.. По чувствам моим судить, так был их целый легион!
Нахмурился, встал; молча налил себе чаю стакан, отошел с ним к комоду; стоит почти спиною ко мне, чтобы лица не видала, прихлебывает и говорит. А я гляжу, я гляжу, как у него уши горят и затылок вспыхивает.
-- Позвольте вам изъяснить, Елена Венедиктовна, хотя бы и почти с моей стороны неприличным. Вы, как барышня, возросшая в благом воспитании, не знаете по вашей девичьей скромности и не можете того понимать. Но мудреное это дело -- влюбленному мужчине, ежели только он не какой-нибудь несчастный обглодыш, извините за выражение, спокойно уснуть, когда он знает и слышит, что вот тут -- рядом, через стенку тонкую, спит милая ему соседка, которая его только что целовала и обнимала и обет давала, что -- твоя буду. Угодникам святым -- и тем подобные искушения озлобленной плоти бывали не под силу, а нашему брату, грешному, слабому мирскому человечишке, где же выдержать?.. Уж я вертелся, вертелся, крутился, крутился с бока на бок -- нет, не преодолеть!.. Все бесы-асмодеи вокруг меня собрались, манят, дразнят, подстрекают, во всяких картинах увлекательных вас мне мечтанием показывают... прямо -- с ума сойти! Тело свое ощущаю, как сосуд, наполненный горящими угольями, и сам от них раскаленный. Каждая жилка, каждый нерв стали, как лук, напряженный до последнего: не спусти стрелу, тетива лопнет и лук пополам! Истинно уж -- вот оно, как в тропаре-то к Богородице поется: "Демонского стреляния терпети не могу..." Маялся, маялся, страдал -- нет моей мочи!.. Вскочил. "Ладно же,-- думаю,-- коли так, уйду от греха; оденусь потихоньку да через Дросидину комнату -- в кухню и удеру черным ходом..." Одел, извините, носки -- едва нашарил их в темноте,-- ищу прочего... И вдруг, словно в тех носках именно сидел дьявол: подумать я не успел, как -- будто сами ноги меня понесли, чем направо, налево -- уже стою перед вашею дверью. Сердце колотится, в голове пожар -- никакого рассуждения! Будь что будет! Хоть пропасть, да свою любезную добыть!..
-- Как вы могли войти? -- остановила я его, мрачная, с тоскою бездонного стыда в отравленной, словно помоев напившейся душе. -- Ведь дверь была заперта. Не приснилось же мне -- я отлично помню, что с ночи заперла ее на крючок.
Спросила -- и замерла от стыдного страха, что он сию минуту скажет: "Да очень просто -- я постучал, а вы мне отворили".
Но он сказал иное:
-- С дверью, Елена Венедиктовна, странная штука вышла, точно опять бес-асмодей вмешался. Сколько я ни сожигался своим пламенем, однако, чтобы стучаться к вам, не говоря, что ломиться,-- никогда не посягнул бы на подобный скандал, даже во вчерашней своей горячке. С тем и стоял у двери, прислушивался: не шевелится ли Дросида? Не проснулся ли Павел Венедиктович? Все мне шорох чудился да хруст какой-то -- ан это сам же я, в одних носках по паркету ступая, ногами хрустел. Думаю: "Не заперто -- была не была, войду; заперто -- стало быть, не судьба. Скажу "слава Богу" да и в самом деле оденусь-ка, взбужу Дросиду, чтобы меня выпустила, и -- восвояси!.."