Он, стоя предо мною, как угрюмый истукан, принял мои торопливые заботные слова с глубоким деловым вниманием.
-- Маркони... "Джоконда"... Понял. Очень хорошо-с... Только...
-- Что еще "только"?
-- Напрасно приказываете, Елена Венедиктовна. Никакого разговора о вас при мне никогда и нигде больше быть не может.
Эта речь его неприятно кольнула меня в сердце и словами, и тоном. И глаза его мне не понравились: опасным мелькнули.
"А!-- думаю. -- Погоди! Ты опять в трагедию повертываешь? Нет, не испугаешь! Сам обучил меня, как надо понижать тон, когда струна слишком натянута..."
И, взяв свои чулки с внутренним пожеланием им всего недоброго: в самом деле еще сырые! -- говорю самым равнодушным и небрежным тоном:
-- Ваша покойная супруга, говорят, была очень хороша собою? Вы, должно быть, очень любили ее, что баловали такими прекрасными вещами...
XX
Галактион Артемьевич посмотрел на меня как бы с любопытством, точно сказал взглядом: "Зачем это? Нисколько я в твою небрежность не верю. И супруга моя понадобилась тебе только затем, чтобы разговор переменить: неловко тебе, забоялась ты меня".