Вслух же -- очень серьезно и веско:
-- Да, я покойную мою Лиду очень любил. Потеряв ее, в жизни отчаивался, неутешен был годами. До тех пор, пока не узнал вас, думал, что больше, чем я ее любил, уже нельзя любить женщину. Ошибся. Нашло меня новое несчастье. Вас полюбил больше... Дросида вам рассказывала что-нибудь про нее, про покойницу-то мою?
-- Нет, она ведь не из сообщительных. Историю вашей женитьбы знаю немножко от брата. Кажется, это целый роман?
Он, не отвечая, сам спросил как-то грубо:
-- Хотите видеть ее портрет?
-- Пожалуйста! Любопытно.
Долго рылся в комоде. Несет и подает мне миниатюру, оправленную в золотой, розочками осыпанный ободок; опять богатая вещь! Откуда у него, бедняка, живущего почти в подвале, такие изящные и дорогие прелести?!
Но Лидия его, эта Лидия!!! Да, подобную красоту в иной оправе и держать грех! Только на картинах старинных великих художников видала я такие тонкие черты, такие благородные профили. Относительно всего овала лица она была, пожалуй, несколько большеглазая, зато и глаза же! "Светлее дня, темнее ночи!" Приветливые, умные!.. Ах, помимо красоты, и хорошая же, должно быть, была женщина!..
Так вот какою мадонною мурильевскою обладал этот захудалый господин Шуплов! Не ожидала.
Раньше слыхав, что мадам Шуплова была из барышень хорошего рода и хороша собою, я полагала, что это значит, просто недурна. А что глупа -- то уж наверное, иначе не ввязалась бы на свою погибель в мещанский "мезальянс". Повезло нашему Емеле, как в сказке, по щучьему веленью, по своему прошенью обойти и пленить неизвестно какими своими достоинствами смазливенькую дурочку -- вот и весь роман... А тут вдруг... Вся я изумление стала!