-- Это он верно говорит! -- отозвался солдат сзади меня.
-- Все это можно исправить, земляки! С версту пройдем -- будет на дороге деревня, а в ней чайная, вот вы зашли бы да попили чаю, а нам тоже позвольте. А так ни вам, ни нам с лишком тридцать верст места не одолеть!
Старшой фыркает, стряхивая снег с усов, и мягко говорит: -- Это можно! Это ничего, земляк, можно!" И вот понемногу, в спокойствии, во взаимодействии проснувшегося инстинкта человечности, начинаются взаимопонимание, сближение и обмен мыслей. По краткости и глубине своей эта сцена близко сходится со знаменитым допросом Пьера Безухова французским маршалом Даву. Но у Горького слова еще проще, тон еще яснее. Иначе и быть не может. Там -- должны понять друг друга -- человека в человеке -- два барина, культурно воюющие интеллигенты. Здесь -- натурные люди.
"И уж нет между нами солдат и арестантов, а просто идут семеро русских людей, и хотя не забываю я, что ведет эта дорога в тюрьму, но вспоминая прожитое мною этим счастливым летом и ранее, хорошо, светло горит мое сердце..." Богатырство богатырству рознь. Есть богатырство Васьки Буслаева, который "не веровал ни в сон, ни в чох, только веровал в свой червленый вяз" и готов был потерять свою буйну голову за удовольствие перепрыгнуть вдоль бел горюч-камень, который до него люди перепрыгивали только поперек. И есть богатырство Ильи Муромца, которое до такой степени уверено в своей правоте и необходимости, что, даже будучи побеждено и лежучи под врагом-победителем, спокойно рассуждает:
Написано было у святых отцов,
Удумано было у апостолов:
Не бывать Илье в чистом поле убитому:
А теперь Илья под богатырем?
И -- "лежучи под нахвалыциком, у Ильи втрое силы прибыло", и хватил Илья нахвальщика о сыру землю и собственным его "чинжалищем" вспорол ему груди белые и по плеча отсек буйну голову.
Богатырский талант Максима Горького, бурливший когда-то пламенною молодостью, полною ушкуйнического волжского атавизма, именно Васьки Буслаева с братией и Степана Тимофеевича Разина наследием, созрел к сорока годам своим в богатырство Ильи Муромца -- сознательное, целесообразное, почти фаталистическое. Егор Петров Трофимов, который, шагая в тюрьму по снегу между пятью штыками, знает, что пришла пора, когда всякий человек, кто жить хочет -- должен принять его святую веру в необходимость соединенных человеческих сил,-- такая же твердыня победы, как Илья Муромец, знающий, лежа под нахвалыциком: