-- Спокойные люди -- силища! О, Господи, как мне всегда умиляет душу слесарь этот, убитый на Лесной. Вспоминаю о нем и -- всего меня приподнимает изнутри: вот -- умер человек, а я питаюсь его силой и живу! Вижу все: приходят к нему, зовут -- пойдем! "Это,-- спрашивает,-- вам и приказано убивать меня?" Не смеют ответить, а? "Жалко,-- говорит,-- вас..."
Эти две выдержки -- проповедь Егора Досекина, любимца Горького, в длинной и пестрой галерее развернутых им типов "Лета". Мне Егор Досекин нравится меньше других фигур, как главное вместилище той теоретической дидактики, того неумеренного заезда публицистического резонерства в художественную изобразительность, о которых я говорил выше. Но он своим словесным призывом к спокойствию деятельной силы провозглашает вслух то самое незримое и всевластное спокойствие единства, что разлито, как эфир во вселенной, во всем творчестве этой замечательной повести, от первой строки ее до последней.
"Гляжу в окно -- под горою буйно качается нарядный лес, косматый ветер мнет и треплет яркие вершины пламенно раскрашенного клена и осин, сорваны желтые, серые, красные листья, кружатся, падают в синюю воду реки, пишут на ней пеструю сказку о прожитом лете -- вот такими же цветными словами, так же просто и славно, я хотел бы рассказать то, что пережил этим летом".
Это -- начало повести "Лето". Конец: рассказчик и отставной солдат Гнедой, взятые на пропаганде, идут под конвоем... "Густо падают хлопья снега, и мы барахтаемся в нем, как мухи в молоке... Солдаты не выспались, голодны и злы, орут на нас, толкают прикладами; Гнедой зуб за зуб с ними, и раза два его ударили, больно, должно быть...
Это надо прекратить.
-- Земляки,-- убеждающе говорю я,-- не на то вы сердитесь, на что нужно...
-- Разговаривай! -- рычит солдат.
-- Изволь. С разумными людьми говорить приятно. Сердиться нужно на то, что не дали вам подвод, а заставили шагать пешком...
-- Из-за кого? Из-за вас, чертей!
-- Не дали ни чаю попить, ни поесть, ни выспаться...