Но вот раздается глухой окрик:
-- Н-но, бревно!
И снова тяжелые копыта четко топают по сухой земле..." "Тяжело сидеть рядом с ним. Все его слова вялые, жеваные, добывает он их как бы сверху души и складывает одно с другим лениво, косо, неладно. И я думаю, что подо всем, что он говорит, легло что-то черное, страшное, он боится задеть эту тяжесть, от нее неподвижны его темные глаза и так осунулось худое, заросшее жестким волосом лицо".
Горький не рассказывает, что именно осталось позади в жизни этого несчастного и страшного, нарушенного человека, чего натворил именно он, сам он, при усмирении московского восстания. Звучат лишь слова-бреды:
-- Я, брат, такое дело знаю... такое видел... прямо умирать надо! Я тебе говорю -- люди, как трава -- р-раз! и... скошены. Как солома... вспыхнула и... нет их! Дым, пепел! Одни глаза в памяти остаются -- больше ничего...
-- Коли страха нету больше -- все кончено! Все рушится, все нарушено! Мир только страхом и держался!..
-- Все умрут, перебьют друг друга и умрут!
Это -- галлюцинат, обуянный ужасом смерти, которой сотрудником он был, окруженный призрачною средою, которая стала для него действительностью и заслонила собою людей и природу -- весь мир пяти чувств.
"Я про месяц хотел сказать, про то, какая красота везде...
Темный человек поднял голову вверх, посмотрел и угрюмо сказал: