Фиорина засмеялась.

-- В России это, кажется, называется ездить в Тулу со своим самоваром?

-- Да я ведь не в самом деле,-- смутился москвич,-- я для примера.

-- Ах, для примера! Ну похищать меня для примера я вам не советовала бы. Потому что в первом же городе, где я, беглая, остановлюсь, меня великолепно арестуют как воровку. Не забывайте, что все, на мне надетое,-- платье, шелковое белье, шляпа, украшения, брошь, браслеты, даже обувь,-- принадлежит Фузинати.

-- Однако сегодня он совершенно не следит за вами,-- не то, что вчера.

-- Да что же ему следить? Вчера его интерес был, чтобы я не удрала от его агентов работать на сторону, ему в убыток. А сегодня -- зачем? Все выговорено и условлено. Свое он -- часть получил, часть -- знает, что получит, а -- если бы, pardon, вы оказались мошенниками и не заплатили,-- то напишет на меня, да еще и с огромными процентами, новый долг, который вытянет из меня до последнего сантима. Не считая уже того удовольствия, что получит право сделать мне сцену, во время которой он будет орать, а мы с Саломеей должны будем молчать, потому что виноваты. Это развлечение его любимое, но не часто ему достается, потому что без толку оскорблять себя мы не позволяем, а он нас боится. Меня -- за то, что я, какова ни есть, а все-таки, хоть в остатках, синьорина. А Саломею -- за то, что если она войдет в бешенство, то в доме ни одной целой вещи не останется, и усмирять ее нужен взвод карабинеров. Саломея -- ангел характером, если с нею хорошо обращаться, но если ее обижают, а уж в особенности, если меня обижают, то от ее кулаков и ногтей убежит и сам сатана... Фузинати решительно не о чем беспокоиться до завтрашнего утра... даже до вечера. Вот если бы завтра вечером меня не оказалось ни дома, ни в галерее, и я не дала бы ему знать о продлении моего, так сказать, ангажемента,-- это, доложу вам, поднялась бы история.

Со мною вы можете быть спокойны: я за ваше предложение не уцеплюсь,-- продолжала она, между тем как автомобиль катился между стволами еще голых платанов. Но вообще позвольте вас предупредить: русскую жалостливость к нашей сестре за границею нужно спрятать в карман. Или, по крайней мере, если не спрятать, то применять ее с большою осторожностью. "Как дошла ты до жизни такой?" -- здесь, на девяносто процентов, вопрос праздный, потому что ответ будет простой и постоянный: "Самым обыкновенным образом: работницею я заработала бы полторы лиры в день, служанкою --лиру, а проституткою -- худо-худо, если десять-пятнадцать лир". У вас там, в далекой России, еще ищут извинительного предлога: житейского или любовного несчастия, чтобы броситься в проституцию: дескать,-- хоть червем, да жить, не в омут же головою! Здесь это уже гораздо проще. На проституцию смотрят прямо, как на промысел, доходнейший других, и в весьма многих крестьянских и мещанских семьях, где много дочерей, вы услышите совершенно спокойное и откровенное распределение: "Джузеппина старшая, она получит в приданое виноградник,-- значит, выйдет замуж, будет хозяйкою и останется в деревне, при земле. Андреина и Кьяра тоже получат свои части и не останутся без женихов. Белла и Мария -- красавицы: им приданого не надо,-- только надо стеречь их, чтобы какой-нибудь мерзавец не испортил, а то богатые женихи оторвут их у нас с руками за красоту. Франческа некрасива, зато сильна, как вол, и хорошего характера, понимает хозяйство и любит работу: клад для одинокого бобыля, которому не под силу его участок, либо, наоборот, для вдовца, у которого дети еще не в рабочем возрасте. А Лоренца, Сидония, Марта -- и не очень красивы, и слабого сложения. Они должны идти в город -- искать работы на фабриках, по мастерским, в услужение к господам, либо far Pamore {Заниматься любовью (ит.).}". И как скоро такое семейное распределение установлено, все в нем видят самое естественное дело и принимают его как рок какой-то. Настолько, что, скажем, окажись вдруг в интересном положении Джузеппина или Белла, их измучат, истерзают, проклянут, дому позор, отцу и матери отчаяние, а Лоренце, Свдонии, Марте грех совдет с рук, как ни в чем не бывало: разве обругают для приличия, а то -- что же? Не все ли равно? Не сегодня, так завтра, девушки обречены far Pamore,-- значит, в себе вольны...

-- Вы говорите о низших слоях этой профессии,-- заметил Матвей Ильич.-- Неужели и выше то же самое?

Фиорина подумала.

-- Я, право, не знаю, что вам на это сказать. В Италии вообще женщина высших слоев и женщина из простонародья разнятся между собою гораздо меньше, чем у нас либо в Германии, по-моему, даже, чем во Франции. А уж в нашей-то профессии -- смешение полнейшее, и табели о рангах никакой. Кто больше зарабатывает, вокруг которой больше мужчин, та и первая, хотя бы она еще вчера гнула спину и мозолила руки на рисовых полях, а подруги ее были -- падшие принчипессы какие-нибудь. Этого парижского деления от жалких pieurreuses {Проститутки (фр.).} до великолепных grandes panaches итальянская проститутка почти не знает. Grandes panaches здесь -- это уже полупроституция: главным образом, вторые актрисы, дебютантки, вообще девицы, вертящиеся вокруг искусства, но не для искусства, а пробы ради, как судьба сложится: вывезет талант, встретит меня успех и удача,-- буду артисткою и сделаю себе имя; нет,-- буду торговать собою из-за кулис, под вывескою сцены. Повторяю вам: какое бы громадное сценическое имя в Италии вы ни назвали мне, на каждом есть в прошлом пятно от того или другого соприкосновения с проституцией. Только в опере этого меньше, потому что там другой товар налицо -- голос. Да и то -- если певице начинает сразу везти и она с места в карьер попадает в примадонны. А посмотрите-ка, чего стоит маленькой вырасти и перейти в большие. Балет же, оперетка, фарс, легкая комедия, кафешантан, цирк -- все это полно проститутками в вуалях искусства до такой степени, что, знакомя вас даже с знаменитостью опереточною, человек из приличного общества непременно предупредит: