Спросим, бывало:
-- Помилуйте, дядя Гильом. Чего же вам еще? Неслыханной удали молодец...
-- Что удаль! Молодость! ее у всех молодых, если не вошь, много... На свободе -- кто не удал? Вот -- как он в тюрьме будет, и что из него тюрьма сделает... Характеры тюрьма показывает, а не воля.
Так что решили мы даже:
-- Завидует старый хрен Эмилю, а, может быть, и Адель свою к нему ревнует...
Однако что ж бы вы думали? Проходит с месяц времени,-- попадается наш красавец Эмиль на пустой какой-то краже,-- берутся за него молодцы мосье Лепина, распутывают по ниточке клубочек его прошлых прикосновеннос-тей... Определенного ничего нет еще, но впереди как-то начинают брезжить, вроде привидения, столбы гильотины и грациозная фигура мосье Дейблера... И вдруг -- по Grenelle, в Бельвиле, Мальмениле ни с того ни с сего посыпались аресты, аресты... Что? Откуда? Ан -- дело-то просто: струсил в тюрьме красавец Эмиль, шкуру свою чужими шкурами спасает, выдает...
Дядя Вилье спрашивает:
-- Кто был прав? То-то. Я видел: глаза у него не те... А у самого глаза вот какие были.
Привязался к его Адели некий Арно Желтые Перчатки. Малый ростом косая сажень, сила страшная, характер дьявольский, фанаберия непомерная, репутация не хуже, чем у красавца Эмиля, и при этом еще сказать надо, что, не в пример Эмилю, дядя Вилье считал Арно настоящим парнем. Адель уж и не рада, что подобную победу одержала: и пред дядею Вилье неловко, и боится Арно обидеть, оттолкнув,-- этакая сила во всем сутенерстве, шутка ли, какого врага наживешь... Так вот -- однажды сидим мы компанией -- Адель, я, мой тогдашний, дядя Вилье, еще двое-трое -- под навесиком кафе у Бельфорского льва, пьем оранжад и очень все благодушны. Вдруг -- Арно с двумя товарищами... К столику -- и ну задирать Адель. Та -- между двух огней -- не знает, куда ей деваться, хоть сквозь землю провались. Мой -- большой забияка!-- нащупывает уже, на всякий случай, кастет в кармане и бурчит: "Этот свинья напрашивается, чтобы ему кровь пустили",-- а те два апаша,-- нарочно ведь Арно их как свидетелей привел,-- хохочут, вызывают, подмигивают... А дядя Гильом один -- будто дело его не касается -- спокойненько сосет себе оранжад через соломинку... и, снизу вверх, от стакана-то, посматривает на Арно... И как увидала я, каким взглядом он на Арно посматривает, честное слово, говорю вам: жаркий июльский вечер был, тротуары раскаленные, а меня лихорадка ударила... Словно, знаете, он гробовщик и с покойника мерку снимает... Наругался Арно, набахвалился, отошел, наконец, с болванами своими. Вилье на прощанье очень вежливо шляпу свою приподнял... Посидели мы в кафе с полчаса и пошли себе парами, каждый к своему дому. Я тогда жила близехонько к тюрьме Santé... Мой -- он был парень хороший, только глуп очень,-- говорит мне:
-- Ну, не ожидал я от дяди Гильома... Может быть, по-ихнему, заокеанскому, это почитается тактом, но у нас, в Париже, самый желторотый птенец назовет трусостью.