-- Да почему же нет, если женщина все время интересные анекдоты рассказывает? Но -- чтобы канитель тянуть -- дудки! слуга покорный! В конце концов все к лучшему в этом лучшем из миров: хорошо, что скандал пролетел мимо наших голов, но хорошо и то, что он разразился: иначе эта Фиоринка, мой друг, вас завертела бы.
-- Это не у меня оказывается романическое воображение, Иван Терентьевич, а у вас.
-- Завертела бы, клянусь святым Патриком! Она поняла вас насквозь. Я видел: она уже за обедом начала к вам приглядываться да тону забирать, а в кафе уже такую гранд-даму на себя напустила, что -- ой-ой-ой... Я было маленько под столом ногой ее потолкал,-- помни, дескать, на всякий случай, что есть еще один смертный, который не прочь пожертвовать на тебя стофранковый билет... так -- убрала ногу-то... Э-э-э! это у ихней сестры неспроста, серьезно! Стало быть, обрадовалась случаю, затеяла любовь крутить. А вы и сейчас еще изволите пребывать в меланхолии.
-- Я не в меланхолии, а просто чувствую себя трусом и подлецом. Мы с вами, Иван Терентьевич, вели себя не как мужчины, но как старые бабы.
-- Гораздо хуже,-- спокойно возразил Тесемкин,-- и ничуть не стыжусь, потому что за эти два дня я имел удовольствие познакомиться с двумя старыми бабами, которые способны разогнать целый полк.
-- Мы прегнусно оставили Фиорину на произвол всех этих негодяев.
-- Да -- помилуйте! Что же? В самом деле вы что ли дожидаться хотели, чтобы Саломея вас по лысине щипцами кокнула? Вот еще страдатель нашелся! Мазохист особого рода! Не беспокойтесь. Обвертелось как-нибудь. Это нам в непривычку, так жутко показалось, а ей не впервой. Поди, каждый день при подобных сценах-то присутствует. Оставьте! Милые бранятся, только тешатся.
-- Надо все-таки будет навести справки, как у них там кончилось,-- задумчиво сказал Вельский.-- А то у меня сердце не на месте.
Тесемкин даже прибор от себя оттолкнул.
-- Ну уж извините! Что меня касается, то ноги моей в переулке там не будет, не только что в трущобе господина Фузинати. Если вам угодно, донкихотствуйте в одиночку, а я, как благоразумный Санчо Панса, прыгаю в ближайший поезд на Вентимилью и addio, Milano! {Прощай, Милан! (ит.).} Хорошенького понемножку, знаете. Вы посчитайте в бумажнике-то: суток нет, что мы здесь, а сотни по три франков уже вылетело... Удовольствия же только -- что старая ведьма едва-едва не наломала из нас дров и щепы... Garèon! Cameriere! Donnez moi, s'il vous plait,-- как бишь это у них называется-то, Матвей Ильич? -- да! orario!.. {Гарсон! Горничная! Дайте мне, пожалуйста (фр.) ...расписание!.. (ит.).}