-- Сразу видно, что вы русские,-- говорила Фиорина.-- Из всех иностранцев русские самые ленивые. Им всегда все лестницы кажутся высоки. Между тем мы прошли только два этажа, а нам надо подняться на пятый.
Иван Терентьевич даже взвыл.
-- Мадемуазель Фиорина! У меня сердце лопнет. Вы бы хоть предупредили меня раньше. Я бы прямо на пороге лег и умер во славу вашу. Ведь это же для нашего брата, толстяка, каторжные работы.
Вельский утешал его:
-- Ну что вы расплакались? Поднимались же вы вчера в Венеции на собор, к коням св. Марка,-- любоваться венецианскими трубами.
-- Потому-то сейчас и трудно. Колени отломились. Болят мои скоры ноженьки со походушки. И -- хорошо вам разговаривать, когда ваша легкокрылая дама летит вверх по уступам, подобно лани или серне быстроногой, и вас же еще влечет за собою на буксире. А моя душка, прах ее побери, повисла на локте шестипудовым мешком и столь на мою силу полагается, что даже уж и ногами двигать труда себе не дает. Лестно, но тяжеловесно. Вы, впрочем, мадемуазель Фиорина, всего этого ей не переводите. Желаю быть не ненавидимым, но любимым.
-- Не переведу,-- смеясь, обещала Фиорина, но прикрикнула-таки на Ольгу:
-- Не спи раньше постели! шевелись ты! альпийская корова!
Ольга лениво покосилась через толстую щеку, пошевелила толстыми губами и ничего не сказала. Она, в самом деле, покорялась старшей и шикарной подруге беспрекословно, как хороший, безвольный автомат.
Иван Терентьевич рассуждал: