-- Так что же? -- сказала Фиорина,-- Ольга, как мы устроимся? возьмешь ты его к себе? или хотите лучше занять комнату Саломеи?
Ольга не успела ответить, потому что Тесемкин сказал Матвею Ильичу по-русски:
-- Я бы, знаете, предпочел, чтобы не удаляться от вас далеко. Потому что,-- да простит мне мадемуазель Фиорина,-- но впечатления от дворца господина Фузинати у меня все-таки довольно разбойные. А, главное, я -- безъязычный человек. В случае недоразумения могу только балет протанцевать и пантомиму представить. Дамы в таких случаях понимают меня хорошо, но мужчины -- не очень. А тот пьяница, через которого мы только что переступили на лестнице, наводит меня на мрачные размышления. Вы не обижайтесь, мадемуазель Фиорина. Это, ей-Богу, не недоверие...
-- Да я и не думаю обижаться,-- возразила Фиорина.-- Вполне естественно и очень хорошо, что вы так предусмотрительны. Со мною вы безопасны, но я никогда не скажу, чтобы дом наш был безопасный дом. Значит, решено. Саломея уступает вам свою спальню, а сама идет ночевать в комнату Ольги,-- или, быть может, мосье Вельский позволит ей здесь остаться?
Вельский не знал, что сказать.
-- Все равно,-- успокоила Фиорина.-- Если бы понадобилось, чтобы она ушла, то никогда не поздно вручить ей ключ Ольги,-- и она скроется беспрекословно. Но я ведь очень хорошо вижу, мосье Вельский, что вас интересует разговор со мною гораздо больше, чем, извините за выражение, моя постель. Должна сказать, что с моей стороны то же самое... Саломея будет при нашем разговоре не лишнею. Она и сама по себе интересный человек, да и мне кое-что подскажет... Саломея! Иди же сюда!
Когда Саломея выдвинулась из левой двери, Тесемкин невольно попятился пред нею, а Вельский приподнялся со стула, на котором сидел, в недоумении: что же это такое? Женщина или нарочно? На них двигалась темнолицая громадина, как будто только что снятая с какого-либо национального монумента,-- выше их обоих ростом, хотя оба были ребята не маленькие, по крайней мере, на полголовы, широкая и толстая, как башня, вышедшая из крепостной стены. Если бы не бросалось в глаза -- чуть ли не первым впечатлением -- гигантское колыхание грудей, качающихся под пестрым и достаточно грязным капотом,-- Тесемкин, с полной совестью, признал бы этот ходячий монумент за переодетого жандарма или карабинера. Тем более, что верхняя губа Саломеи была довольно темно опушена, черты смугло-желтого, толстого, бро-ватого лица резки и тяжеловесны, густейшие черные волосы почти зарастили узенькую ленточку лба, а большие азиатские глаза, выпученные, как у рака, двумя стражами здоровеннейшего армянского носа,-- смотрели -- именно, как у молодых кавказских парней смотрят: наивно и храбро, застенчиво и подозрительно, откровенно и с готовностью страшно и свирепо обидеться, если дружеская доверчивость будет обманута и посмеяна хитрым предательством, насмешкою, надменным коварством. Сказывалось существо, которое способно быть пылким, страстным, самоотверженным другом,-- но не простит и не пожалеет, если окажется врагом.
-- Вот мой лучший друг, моя Саломея!-- представила Фиорина.-- Прошу любить и жаловать.
В дверь постучали.
-- Это Аличе -- за платьем,-- сердито сказала Саломея толстым, мужским голосом,-- а вы, девки, обе не готовы... Вот грех-то! Эх! Теперь будет история. Ступайте уж скорее, раздевайтесь. Я ее усмирю.