Как же! Дело гремело на всю Италию. Говорю вам: Ломброзо приезжал. Все старались сделать Джанни, по крайней мере, сумасшедшим, чтобы, знаете, тюремный режим был легче, отбывать бы одиночку не на тюремном, а на больничном положении: ведь его, знаете, закатали на двадцать лет!.. И то падучая выручила,-- иначе угодил бы пожизненно.
-- Вы, конечно, выступали свидетельницею?
-- Ну еще бы,-- с гордостью сказала Фиорина.-- Мои портреты во всех журналах были,-- вот как теперь Тарновская. Сперва-то меня заподозрили в соучастии, потому что вино анализировали и нашли, что отравлено. Да меня англичанин выручил; вспомнил, как я его уговаривала не пить шампанского,-- а кьянти мое, в анализе, конечно, оказало себя чистым. Ну и соседка, умирая, успела показать, с какими словами я из двери выпала... Джанни сперва рассчитывал на ревности отвертеться, и хотя мудрено было ему поверить, потому что -- сколько же было свидетелей, что он торговал мною, как скотиною какою-нибудь, и тем только и жил, что я от мужчин получала!-- но, черт с ним, я его поддержала бы, помогла бы ему эту комедию разыграть. Да -- узнала стороною, что он-то, негодяй, в первых своих показаниях без жалости меня топил и оговаривал. А из тюрьмы -- другие вести были, через подруг, у которых тоже дружки там сидели, будто Джанни грозится и святым своим клянется: "Только дайте мне сойтись с Фиориною -- в тюрьме ли, на воле ли,-- я ее заставлю съесть свои собственные груди!.." Эге? Вот как?.. Не имею аппетита!.. Ну и перестала его щадить,-- показала следователю все, как на самом деле происходило: что совсем не по ревности он меня искромсал, но -- зачем я англичанина защищаю и не даю ограбить? И опять меня англичанин поддержал. "Представьте,-- говорит следователю,-- я теперь припоминаю: ведь я всю эту сцену слышал сквозь беспамятство мое, но -- принимал за страшный кошмар, и очень страдал во сне оттого, что никак не мог сделать усилие и проснуться... а, когда очнулся, все забыл... все, что было до ухода Джанни, помню, но затем -- темно. А теперь, когда вы мне это рассказываете, воскресло ясно и целиком: совершенная правда. Это, в точности, весь мой тогдашний кошмар". Врачей запросили: может ли быть такое состояние, как показывает англичанин?.. Говорят: "Очень может,-- это его белладонною опоили..." Ну, тут меня из обвиняемых -- сразу в героини. Публика мне на суде такую ли овацию сделала!..
Англичанин этот был хороший человек,-- продолжала она, помолчав в воспоминаниях,-- не даром я его пожалела. Я потом с ним два месяца жила и даже в Афины с ним уехала, потому что его, от скандала, в Афины на службу перевели, в наказание, что нанес срам посольству. Влюблен он был в меня, как лунатик в луну. Если бы я хотела, то легко могла бы даже и оженить его на себе,-- даром, что он капиталист и знатного рода. Ну -- женить не женить... пожалуй, родня вступилась бы, на дыбы поднялась бы... а, во всяком случае, каким-нибудь способом связать себя с ним на всю жизнь -- были шансы. Ведь и теперь, если мне уж очень плохо приходится, то стоит лишь телеграфировать: "Пришлите денег!" -- сейчас же выручает... Я этим редко пользуюсь, потому что имею совесть и достаточно горда -- не хочу никому быть обязанною, покуда я в состоянии работать. Но -- что он помнит и хорошие чувства ко мне сохранил -- это факт.
-- Отчего же, все-таки, вы не вышли за него, если могли? Не нравился, что ли?
-- Нет, не то, чтобы не нравился, хотя -- разумеется -- влюблена в него я не была ни чуточки... Но, знаете, совестно было: правда, он пьяница, но все же хороший человек, из общества, с карьерою, семья у него родовитая и прекраснейшая,-- что же мне, проститутке, губить его и вешаться ему камнем на шею? Ведь я же знаю себя: надолго я в порядочной жизни удержаться не могу -- потянет меня назад, в вертепы-то наши... Испробовала не раз. Помните нашу встречу в К.? Ожидали ли вы после того встретить меня под гостеприимным кровом Фузинати?
-- Да! Удивили вы меня вчера немало!
-- Когда стряслась вся эта флорентийская драма моя с Джанни, мне было двадцать восемь лет. В эти годы женщина должна понимать себя, потому что жизнь ее исполнилась: подержится еще несколько годков на уровне, которого достигла, а потом пойдет не вверх, но вниз, не на приход, а на убыль. И вот еще там, во Флоренции, лежа в больнице, надумалась я о себе и дала себе две клятвы: первую -- что никогда у меня больше не будет этого проклятия нашего профессионального -- сутенера, а вторую -- что, если кто меня начнет сбивать к возврату в так называемую честную жизнь, то пошлю я его ко всем чертям-дьяволам, и уши запсну, и слушать не стану. Потому что -- уже довольно! И возвращалась, и возвращали! И -- что людям жизни на этом пустом деле я испортила! И сколько раз самое себя видела на краю смертной гибели! Соблазн -- насчет англичанина -- был самый сильный: понимаете, какова возможность,-- из девок-то да, черт возьми, в леди! Однако устояла: чуть стали мне мутить голову перспективы эти,-- сбежала из отеля, села в Пирее на пароход и -- в Константинополе -- закабалилась фактору... Так-то вернее! А в Константинополе я встретилась и подружилась вот с нею,-- кивнула она на Саломею,-- и она помогла мне сдержать первую мою клятву. С ее характером и кулаком сутенеры нам не нужны.
ГЛАВА VII
-- Вы рассказываете так спокойно об ужаснейшей трагедии,-- произнес Вельский после долгого молчания,-- очевидно, вы не очень-то любили вашего Джанни...