В отеле, конечно, немедленно стало известно, как я распродалась. Управляющий на меня уже едва смотрит. Швейцар не шевельнется двери открыть. Прислугу звонишь-звонишь, прежде чем удостоит явиться. Морды у всех чванные, надутые... Понятно: капиталисты ведь все они. Им-то ведь играть нельзя: строжайше запрещено. Ну и золотит их, невинных агнцев, понимаете, осадок этакий от казино -- и от выигрышей, потому что тогда шальные деньги им летят от обезумевших счастливцев, и от проигрышей, потому что тогда, вот вы видели, можно покупать у безумного несчастья за двадцать франков вещи, которые стоят двести с лишним. Я потом одно свое собственное платье назад купила у этой же горничной -- и заплатила за него 110... Девяносто разницы! Высчитайте-ка, каков это процент, и можно ли при нем нажиться? И -- каково же, в самом деле, подобным капиталистам служить мне, нищей? Они покупают, я продаю, они люди порядочные, я бродячая дрянь, а между тем они этой дряни -- подай, убери, поди, принеси!
Актера, покровителя своего, издали видала, но бегала от него: совестно... Все равно, что украла у человека сто франков -- обманула, не послушала его. Ну да вскоре он уехал в Россию. И черненький этот тоже вместе с ним... совсем, говорят, налегке улетели оба! едва выбрались!
В один прекрасный вечер в отеле устроили мне из-за ванны такую прелестную сцену, что я, уходя, решила: если выиграю сегодня, расплачусь с ними,-- и ноги моей больше здесь не будет, перееду; если не выиграю,-- просто не вернусь, лучше на улице останусь, пусть подбирают, кто хочет и куца хочет.
Ну не выиграла, конечно. Чистая -- без сантима ушла... Ночи короткие, весенние. До рассвета бродила я по парку. Состояния своего нравственного описывать вам не стану. Что же? Конец. И надежд уже никаких нету, потому что самый ключ к ним теперь потерян. Не на что войти завтра в казино. Платье с себя продать, будет на что пойти, так зато будет не в чем войти... Заря встала. Море сиреневое. Прошла на бульвар. Села на скамью. Смотрю и думаю: "Третью неделю я здесь, а -- как странно -- ведь я впервые море вижу..."
Бродит мимо меня какой-то мужчина -- громадный, бородатый, не слишком хорошо одет,-- однако "господин", хотя и ужасно разбойничьего вида. Остановился, посмотрел. Глаза под котелком дикие, красные... Боюсь: не пьяный ли? обидит?.. Еще остановился... еще и еще... Я струсила и хочу уйти. А он вдруг -- глухим и хриплым басом по-русски:
-- Это вы,-- говорит,-- в самом деле или моя галлюцинация?
-- Нет,-- говорю я, очень удивившись так, что сразу и страх прошел,-- это -- я, в самом деле...
-- Фу, черт возьми! Вот необыкновенность! Неужели Люлюшка? Рюлинская Люлюшка? Если да, то по какому же высокоторжественному случаю ты, дрянь, здесь?
Тут я его узнала. Господин Бастахов. Богатейший {См. в "Марье Лусьевой".} барин, коммерсант, из компании Фоббеля и Смерчевского, но он много превосходил их капиталом... Налетал к нам изредка из Москвы или провинции, и тогда начинался у Рюлиной такой пир горой, такой шабаш безумный, что, проводив Бастахова из Петербурга, мы все с неделю никуда не годны бывали -- головою маялись. Однажды всех нас, четверых, ближайших рюлинских,-- меня, Адель, Жозю, Люську,-- он выписал к себе на подмосковную дачу,-- инженеров каких-то он чествовал, с которыми дорогу, что ли, строил или другое что. Целый дворец у него там оказался. А в оранжереях у него аквариум -- исполин -- на сто ведер -- стекла саженные, зеркальные. Вот -- однажды, ради инженеров этих -- какую же он штуку придумал? Воду из аквариума выкачал, а налил его белым крымским вином, русским шабли. Сам он и трое гостей кругом сели с удочками, а мы -- Жозя, Люська, Адель и я -- по очереди в аквариуме за рыб плавали. Удочки настоящие, только на крючках, вместо червяков, сторублевки надеты... Натурально, боишься, чтобы сторублевка не размокла в вине, ловишь ее ртом-то, спешишь,-- ну хорошо, если зубами приспособишься. Мне и Адели как-то счастливо сошла забава эта, ну а Люську больно царапнуло, а Жозе -- так насквозь губу и прошло -- навсегда белый шрамик остался... Зато каждая по четыре сотенных схватила. И уж пьяны же мы выбрались из аквариума -- вообразить нельзя. Удивительное дело. Вино легчайшее, да и не пили мы ничего, только купались, глотнуть пришлось немного. А между тем меня едва вынули, потому что я на дно упала... мало-мало не захлебнулась...
Бастахов же стоит, руки в карманы и хохочет: -- Мне,-- говорит,-- это -- наплевать!-- что шабли? Его ведро десять рублей стоит. Сто ведер -- тысяча рублей. Нет, вот я в другой раз купанье из pommery sec закачу...