В отеле, конечно, немедленно стало известно, как я распродалась. Управляющий на меня уже едва смотрит. Швейцар не шевельнется двери открыть. Прислугу звонишь-звонишь, прежде чем удостоит явиться. Морды у всех чванные, надутые... Понятно: капиталисты ведь все они. Им-то ведь играть нельзя: строжайше запрещено. Ну и золотит их, невинных агнцев, понимаете, осадок этакий от казино -- и от выигрышей, потому что тогда шальные деньги им летят от обезумевших счастливцев, и от проигрышей, потому что тогда, вот вы видели, можно покупать у безумного несчастья за двадцать франков вещи, которые стоят двести с лишним. Я потом одно свое собственное платье назад купила у этой же горничной -- и заплатила за него 110... Девяносто разницы! Высчитайте-ка, каков это процент, и можно ли при нем нажиться? И -- каково же, в самом деле, подобным капиталистам служить мне, нищей? Они покупают, я продаю, они люди порядочные, я бродячая дрянь, а между тем они этой дряни -- подай, убери, поди, принеси!
Актера, покровителя своего, издали видала, но бегала от него: совестно... Все равно, что украла у человека сто франков -- обманула, не послушала его. Ну да вскоре он уехал в Россию. И черненький этот тоже вместе с ним... совсем, говорят, налегке улетели оба! едва выбрались!
В один прекрасный вечер в отеле устроили мне из-за ванны такую прелестную сцену, что я, уходя, решила: если выиграю сегодня, расплачусь с ними,-- и ноги моей больше здесь не будет, перееду; если не выиграю,-- просто не вернусь, лучше на улице останусь, пусть подбирают, кто хочет и куда хочет.
Ну не выиграла, конечно. Чистая -- без сантима ушла... Ночи короткие, весенние. До рассвета бродила я по парку. Состояния своего нравственного описывать вам не стану. Что же? Конец. И надежд уже никаких нету, потому что самый ключ к ним теперь потерян. Не на что войти завтра в казино. Платье с себя продать, будет на что пойти, так зато будет не в чем войти... Заря встала. Море сиреневое. Прошла на бульвар. Села на скамью. Смотрю и думаю: "Третью неделю я здесь, а -- как странно -- ведь я впервые море вижу..."
Бродит мимо меня какой-то мужчина -- громадный, бородатый, не слишком хорошо одет,-- однако "господин", хотя и ужасно разбойничьего вида. Остановился, посмотрел. Глаза под котелком дикие, красные... Боюсь: не пьяный ли? обидит?.. Еще остановился... еще и еще... Я струсила и хочу уйти. А он вдруг -- глухим и хриплым басом по-русски:
-- Это вы,-- говорит,-- в самом деле или моя галлюцинация?
-- Нет,-- говорю я, очень удивившись так, что сразу и страх прошел,-- это -- я, в самом деле...
-- Фу, черт возьми! Вот необыкновенность! Неужели Люлюшка? Рюлинская Люлюшка? Если да, то по какому же высокоторжественному случаю ты, дрянь, здесь?
Очень жаль было, но -- пришлось устроить дешевую распродажу. Платья, за которые две недели тому назад в Вене сама по сту гульденов платила, за двадцать франков шли... Наколочу таким манером сотенку -- ив казино. Что выиграю, отель в счет берет. Выбраться нет никакой возможности, потому что -- сколько ни сколько, но все-таки сдуру плачу. Иначе -- давно выгнали бы. И было бы это, вероятно, к большому моему счастью, как всякое безвыходное положение для людей моего характера. Если стена пред тобою, а жить хочется, так волею-неволею выход найдешь или уж и сам не заметишь, как об стену разобьешься до смерти.
Допродавалась я до того, что только и осталось у меня платьишко, что на мне,-- хорошее, чтобы в казино войти было возможно. А игра все по-прежнему: сегодня шестьдесят франков взяла, завтра сорок проиграла, послезавтра восемьдесят взяла, дальше шестьдесят проиграла, на разницу день прожила, за день задолжала,-- тянется какая-то канитель засасывающая: ни тебя не пришибет сразу, ни тебя не вытащит из трясины.