-- Положим, сирены Одиссея, Лорелея на Рейне и царица Тамара в глубоком ущелье Дарьяла доказывают обратное.
-- Помилуйте! Как обратное? Именно то самое. Все они как раз на самых, что ни есть, проезжих шляхах селились, у великих горных, речных, морских путей. А -- что неприступность себе устраивали, так это именно вроде тесных коридоров в Caveau des Innocents: чтобы лезть к ним чрез неприступность было заманчиво, таинственно и лестно. На самом-то деле ничего трудного нет, а видимости трудной много; одолеет человек декоративную тесноту или крутизну романическую,-- пыхтит, в поту, а сам горд: вот я какой герой! не каждый, мол, на такую штуку ради женщины решится и подобные подвиги подымет! Ну и сейчас же на радостях,-- хоть распотроши его: за все рад платить вдвое, потому что -- герой!.. Шампанского! Птичьего молока!
Вышли на площадь, полюбовались, в тихой луне, фигурным гробом собора и смелым овалом арки в галерее, проверили под портиками редкое матовое свечение еще не угасших окон и направились к ближайшему -- вошли в ночное кафе Кампари.
-- Ну, видите: чутье не обмануло меня,-- не знаю что, но во всяком случае далеко не трущоба!
Матвей Ильич, под стон и вихрь венского вальса, разливавшегося с эстрады из-под скрипок дамского оркестра, кивнул головою, водя глазами в напрасных поисках свободного места.
-- Довольно шикарно. И -- какая масса публики! Негде сесть...
-- Попробуем счастья в других залах. Эй! вы! синьор! Понимаете по-французски?
Слуга показал им удобный столик в углу между двумя сходящимися бархатными диванчиками.
-- Что у них тут пьют? -- спросил Матвей Ильич. Другой русский огляделся.
-- Кажется, ничего не пьют... Кто над чашкой кофе застыл, у кого мороженое... А вон там у окна старик просто за стаканом воды благодушествует...