-- Ну, я так не привык... Что за общество трезвости в четвертом часу ночи! Вина-то спросить можно ли?
-- Где же в Италии нельзя спросить вина? Полагаю, даже в соборе Петра в Риме, если закажете -- и то никого не удивите.
-- Так велите, Иван Терентьевич. Что же время терять? Ночь коротка.
-- Неизбежное кьянти, что ли?
-- Да неужели у них нет чего-нибудь серьезнее? Удивительный народ! Вино родится в каждой деревушке, а пить нечего. Либо ординерчики, либо -- "шампань! шампань!" Три тысячи лет вино делают, а порядочные марки выдерживать так и не научились.
Посоветовались с камерьером,-- тот подал им запыленную серую бутылку старого пламенного бароло. Густая кровь пьемонтского винограда, как водится, отдавала сургучом и еще какою-то совершенно непредвиденною дрянью, но язык чувствовал безукоризненную чистоту невкусного и даже как бы слегка вонючего вина, и кровь от него загоралась и весело бежала по жилам, и сердце играло быстрым, радостным ритмом.
Иван Терентьевич с узенькими блестящими глазками бросал умиленные взоры на пестро разряженных женщин, во множестве сидевших за столиками, преимущественно, подоконной линии,-- группами: кто играя в кости и карты, кто за кофе и шоколадом -- и восклицал восторженно:
-- Девья-то! девья-то! Миллион двести тысяч! Господи ты Боже мой! И -- какие все нарядные да видные, Бог с ними...
А вы еще ругаете итальянок, будто -- только слава, что хороши, а на самом деле -- красивой и породистой днем с огнем не сыщешь!
-- Согласитесь, однако, что мы нашли этих красавиц как раз именно не днем, а только ночью.