-- Н-н-не... про ленту я сама...
-- Зачем же?
-- А гадала, что баско... Мать-кормилица! Что ж мне? -- уж и слова своего не скажи? Чать я не для худого, своей же хозяйке стараюсь...
-- Ну! ну!-- наслаждалась злорадством Фраскита.
-- Ну... он, аспид холодный, все вида не подает, в сурьезе сидит, комедь ломает: "А образование,-- грит,-- свое вы, я в том уверенный, в ниверситете имели?" Я,-- как и что в том разе сказать, не ученая,-- политично отвечаю ему в обиняк, с учтивостью: "Это, милостивый государь, не от нас зависимое, а как тятенька с маменькою преде-лят".-- "Очень похвально,-- грит,-- милостивая государыня, правильное имеете рассуждение, одобряю. А имечко ваше святое как?" Я, сделамши ему с приятностью глазки, натурально запрошаю: "А вам на что? Может, это мой тайный секрет?" -- "Да все же",-- грит. "Ну, зовите хучь, Олею".-- "Ну что Оля: врете все... хороша Оля, да с ней недоля!.. вы заправское имя скажите!.." -- "А уж ежели хотите знать заправское, то зовут Помидора..." А он, что же, черт зевластый? Как загогочет... ровно боевой гусак! И сейчас же экономку, Раису Михайловну, кличет. "Вы бы,-- грит,-- плутовки, поддельщицы питерские, свою полковницкую дочь хоть врать складно выучили!.. одно с вашей стороны ко мне невнимание и мошенство! Так уж только за красоту не увечу, да что деньги вперед заданы" {Ср. Кузнецов, 37.}.
Две девушки были из безличных, но красивых и бойких петербургских немок. Пятая и последняя -- особа уже лет тридцати пяти, или казавшаяся настолько по старообразию, превосходно сложенная, хотя и сильно ожирелая,-- была очень некрасива грубым, что называется, носорожьим лицом "кожевенного товара", с большими белесоватыми глазами и носом, изучавшим движение планет на небеси.
-- Нет ничего, что бы Антонина не могла рискнуть! А ругается она, как орган! Если заведен, будет сыпать четверть часа, не передыхая, и все разные слова!.. Купцы ее за это страсть обожают! {Кузнецов, 26--27. Также в моих "Птичках певчих". Также в "Лиляше" (Пролог).}
Столь исключительными данными объяснялось, почетное не по наружности, место Антонины в буластовском деле. Кроме того, у нее было чудеснейшее контральто, которым она мастерски пела под гитару цыганские песни. За этот талант и за грубую, мужественную развязность Антонина и между товарок занимала привилегированное, господствующее место. Немки ее обожали и чуть не дрались между собою за близость к ней. А Антонина обходилась с ними небрежно и повелительно.
XLIII
Эта женская компания приняла Машу не то чтобы враждебно, но с тем насмешливым злорадством, каким люди в скверном положении сами встречают падающих в него новичков: была рюлинская, стала буластовская, значит, не в гору, а под гору, не на поверхность, а ко дну {Ломброзо, 412 (Cartier).}.