"Княжна" посмотрела на подругу пристально, мрачно.
-- Э!!!-- сказала она и отвернулась.
И в коротком звуке ее безнадежного восклицания Маша угадала: "Ну что ты притворяешься дурочкою и фигуры строишь? словно малолетняя. Кто попал на дно ада, тому поздно читать чертям лекции о добродетели..."
Маша покраснела. В узеньких глазках "Княжны" она прочла недоверие к искренности ее опасений и негодования: ну как это "рюлинская",-- после нескольких лет в школе и практике изощренного генеральшина притона,-- вдруг оказывается столь невинною институткою, что для нее новостью являются самые обычные похождения вертепного быта? Роман с экономкой-- экая, подумаешь, важность какая! кто через это не проходил? Стоит поднимать столько шума из-за таких пустяков! {Ср. "Яму" Куприна. Jean Lorrain "Monsieur Philibert".}
-- У нас, у Рюлиной,-- возразила Маша,-- пошлости эти показывались только в живых картинах... для графа Иринского и других старых подлецов...
-- Будто бы уж, только? -- недоверчиво удивилась "Княжна".
Маша нетерпеливо отвернулась, кусая губы.
-- Ну, пожалуй, бывало иногда баловство... шалости, спьяну... Жозька безобразничала... Актрисы две приезжали, графинька одна... Но -- чтобы в жизни, чтобы всерьез, чтобы почти открыто,-- никогда! никогда! Никому и в голову не приходило такого срама. Ни за что!
"Княжна" любопытно воззрилась на нее:
-- В самом деле? Ну, в чужой монастырь со своим уставом не ходят, а, как видно, устав на устав не приходится. У нас это -- чуть ли не высший шик... Наслышали, что так водится за границею, в Париже,-- стало быть, подавай и нам, в Гостиный двор -- последнюю моду. У Прасковьи Семеновны в "корпусе" и по квартирам жило прежде много француженок, а в особенности немок, берлинских. С них это и взялось, и пошло. А уж где завелась однажды эта зараза -- кончено: скоро ее не выкуришь, будет расползаться, как экзема какая-нибудь эпидемическая... Ведь знаешь, как мы, русские, все заграничные моды перенимаем: если в Париже золотник, так у нас фунт, если в Берлине аршин, так мы сажень вытянем. А сколько нашей сестры на этом вконец оскверняется, до скота бессмысленного тупеет и, развратом захлебнувшись, душою и телом гибнет!.. Уже одну Антонинку нашу -- если бы моя воля была, я повесить велела бы: она ведь теперь зачинщица всей этой грязи и тон дает. Немочки эти обе -- Клара и Густя -- еще полгода назад, когда поступили к нам, какие были чистенькие, скромные, робкие, как стыдились и тосковали, что несчастная судьба бросила их на путь наш безрадостный! А сейчас -- Антонинкину школу прошли -- ведут себя халды халдами, стали грязь грязью. От чего прежде плакали и приходили в отчаяние,-- Клара-то на первых порах у нас в петлю было полезла!-- теперь хохочут... хвастают... бесстыдничают!.. А ведь Кларе всего двадцатый год, а Густе нет девятнадцати. И для обеих Антонинка -- божество земное: кулаками дерутся между собою из-за того, на которую она ласковее посмотрит. А она -- ведьма, тварь. Она уже одну девушку -- грузинка была, Тамарою звали -- довела фокусами своими до кровохаркания. А другая, Лиза-одесситка, нажила себе нервные припадки, истеричка сделалась, так себя искалечила, что уже как будто и в уме мешаться начинала. Галлюцинации имела, страхи таинственные. Теперь ее в Финляндии водою лечат... "понт" один богатый разжалобился,-- выкупил ее у Прасковьи Семеновны и денег дал. Марья Ивановна возразила: