-- Нет,-- говорит,-- слух дошел до августейших ушей ее величества государыни императрицы, и она ужасно возмущена, что в столице такая безнравственность. Благодарите Бога и за то, что я выпросил для вас у генерала недельный срок. Он хотел выслать в двадцать четыре часа.
Бросились мы к антрепренерше. Говорит:
-- Да, слышала, есть. Мой генерал рвет и мечет. Насчет императрицы не знаю, а у Ольденбургских ему, действительно, кто-то сделал неприятный намек. Да на это наплевать! Кладите пятьдесят тысяч на стол,-- улажу.
Спасибо! В тот день, хоть всех нас наизнанку выверни, мы и пятисот рублей не набрали бы.
Устроили общее собрание. И Груньку пригласили: совещательный голос! За председательницу была Марья Францевна, а я секретарь. Доложила Нинишь необходимость спешной ликвидации. Новенькие приняли равнодушно. Нас, основных, словно громом пришибло.
Странное, право, дело, Машенька! Никакой пользы-выгоды мы от своей ассоциации не видали, а, как пришлось нам ее прикрывать, стала нам она вдруг так мила, так мила,-- так ее жаль,-- ну прямо навзрыд плачем, слезами обливаемся... Прощай, наша свободушка! Попировали сами себе госпожами и будет!
Но вдруг Грунька поднимает голос:
-- Позвольте, барышни. Не рано ли заплакали? По-моему, все это еще очень можно уладить. И никаких пятидесяти тысяч. Без грошика.
Мы встрепенулись.
-- Что ты говоришь, Груня? как?