Одна из Грунькиных девиц -- с языком -- была балтийская немка, рижанка; остальные три, бессловесные,-- шведка, финка и... негритянка, черная, как уголь, и с зубами, как клавиши фортепиано!.. Эту прелесть она выписала, тоже через одного рижского поставщика, из Гамбурга.
Ну что же, в самом деле? Fait accompli! {Свершившийся факт! (фр.). } Не гнать же, в самом деле, несчастных на улицу!.. Пожали плечами, поворчали, что так нельзя, и примирились...
Однако покуда шло устройство, отлаживались формальности, получались книжки, составлялись и подписывались контракты, Грунька все еще была ангел. Упорно изображала из себя приказчицу на отчете, отмахивалась от слов "хозяюшка" и "мадам", откликалась барышням на "Груню" и всячески лебезила, стараясь показать, что она помнит в себе вчерашнюю горничную и знает свое место. Только прислугу муштровала, зычно и сурово, что, впрочем, барышни очень одобряли. Потому что распущенную прислугу старого "Феникса" Грунька уволила, а новая, набранная ею, показалась барышням страшноватою. Мужчины -- вышивального типа, каждый, того гляди, в семи душах повинится. Горничные -- любую в тюремные надзирательницы либо сиделкою в дом умалишенных на бешеное отделение...
Когда Нинишь и Зизи сделали Груньке замечание, что ее люди уж очень зверовидны, она отговорилась, что иначе в этом переулке нельзя: соседство опасное, кругом публичные дома, могут быть скандалы от шляющихся гостей-шематонов, да и прямые нападения со стороны вышибал конкурирующих заведений и хулиганов, "котов" тамошних девиц.
-- А теперь пусть-ка сунутся на моих верзил. Ишь, какие черти. Тумбы из мостовой выворачивают, ремни, словно гнилые нитки, рвут.
Однако и сама от них пришла наконец в ужас и однажды объявляет:
-- Как хотите, барышни, а одной мне с этим архаровским народом не справиться. У меня на них все время уходит, некогда за домом присмотреть. Вы опять будете меня попрекать, что я своевольничаю, а все-таки извините, я взяла -- хотите, назовите помощницу, хотите -- экономку... Не бойтесь, не чужая, старая знакомая,-- прошу любить да жаловать...
И вводит -- кого бы вы думали? Красноносую Эстер!.. А за нею по пятам, робко выступая, потупив головку, плетется неизменная и неразлучная Дунечка Макарова, со своим драгоценным дневничком в кожаной сумочке.
Барышни онемели, переглядываются, не знают, что сказать, как начать. А Грунька поет:
-- Вот как, право, хорошо! Теперь мы совсем по-старому, в нашем любезном канплехте!