-- Да ведь я теперь, Катерина Харитоновна, все в разъездах.
-- В разъездах-то, милейшая моя, и удирать. Здесь у Буластихи и полиция своя; в каждом участке найдутся дружки, чрез которых она вас притиснет. А ют, я слышала, вы едете в К. С тамошнею полицией,-- это я доподлинно знаю,-- хозяйка связей еще не успела установить. Стало быть, прямиком против вас действовать она не посмеет. Не такое у нее дельце, знаете, чтобы перед незнакомыми светлыми пуговицами так вот сразу взять да все карты открыть. Потому что в неберущую полицию Буластиха, конечно, как и мы с вами, не верит. Но если сунуться наобум в воду, не спросясь броду, то недолго налететь и на такого покровителя, который сообразит, что дельце-то пахнет карьерою. Ну и подобный барин ей уже не в тысячу, а в десятки тысяч обойдется... Не посмеет она в К. рисковать, покуда полиция не подкуплена. А это сразу не делается. Это -- как хроническая отрава. Для больших взяток тоже нужно накопить отношения взаимного доверия, поруку осторожности, связаться временем в общности позора... К. во всех этих отношениях для Буластихи город еще новый: вот и бегите из К.
-- Если бы,-- признавалась Марья Ивановна,-- со мною была Федосья Гавриловна, у меня, вероятно, все-таки не хватило бы энергии поступить, как сейчас... Потому что я ужасно боялась ее, а, кроме того, она всегда обращалась со мною очень хорошо... то есть, по-своему хорошо, конечно: если я получала подарки, она не накладывала лапы на мои вещи,-- напротив, случалось, что еще сама дарила.. Ну, а я уж такая: если человек меня не угнетает, то я против него бессильна, никогда не пойду резко ему наперекор. Меня до бешенства довести надо,-- вот, как Анна Тихоновна ухитрилась,-- только тогда я гожусь на смелое... А то тряпка! Полы мною можно мыть! Пыль вытирать!
С Анною Тихоновною в течение поездки в К. они грызлись, начиная от самого Петербурга. Суровый, придирчивый надзор в поездке и во время недельной остановки для "работы" в Москве и общая система Анны Тихоновны держать Машу без гроша денег выводили девушку из себя. Она принялась грубить своей мучительнице, а та ее бить.
В К. они направлялись по очень таинственному вызову. Здесь Лусьеву должен был встретить богатейший южный помещик, страстный любитель женщин, занимающий в своих родных местах слишком крупное и видное положение, чтобы развратничать открыто; к тому же он очень стыдится своего физического безобразия и боится родственников, которые зорко следят за ним, так как шибко охочи подвести старого эротомана под опеку. Поэтому, когда он затевает пожуировать жизнью в свое удовольствие, то пробирается incognito в чужой город, где его меньше знают. На этот раз он выбрал К., куда, по его заказу, должна была доставлена быть Марья Ивановна.
-- Как фамилия этого господина? -- спросил полицеймейстер.
Лусьева пожала плечами.
-- Не знаю, впрочем, если бы и знала, то не сказала бы... Он ничего дурного мне не сделал... За что я буду его компрометировать?
Полицеймейстер с чиновником особых поручений переглянулись.
-- Ну что же? конечно, вы правы...-- протянул Mathieu le beau,-- мы вам сейчас не допрос какой-нибудь чиним... беседуем неофициально... пока его фамилия нам не нужна...