-- Позвольте! Но если за Лусьеву ручается сама Софья Игнатьевна?
-- То-то вот, что Софья Игнатьевна! В ней вся препона. Кабы не Софья Игнатьевна, я бы никаким докторам не поверил... Не врут-с сумасшедшие так убедительно! не врут-с! И вот помяните мое слово: я еще раз говорю вам: нечисто!
-- Paranoia sexualis persecutoria!
-- Да это что же? Это уже последнее дело говорить такими ехидными словами!.. Для ихнего брата, ученого, она, может быть, и чрезвычайно какая большая штука, эта бисова паранойя, а ежели человек состоит на полицейской службе, ему один черт -- что паранойя, что наша, российская матушка-ерунда.
-- Так что же, наконец?-- возразил Mathieu le beau.-- Еще не поздно. Если вас грызут подозрения, можно настоять... Полицеймейстер замахнул руками.
-- Что вы? Разве я к тому? Заявления свои госпожа эта безумная взяла обратно, документы оправдательные налицо. Сбыли сокровище с рук, и слава Богу! Кума с воза -- куму легче! Что я за вчинатель такой?
(Русская полиция, крайне суровая к низшим классам проституции, как тайной, так и явной, столь же неохотно вмешивалась в быт проституции высшего разряда, с ее спотыкливыми и двусмысленными уликами тайного промысла. Играли здесь известную роль взятки (дела полицеймейстеров: кронштадтских -- Шафрова и Головачева, николаевского -- Бирилева, уральского -- Саратовцева), но еще более -- осторожность столкнуться с "зверем не под силу", с которою совершенно не считались разные Andrieux и им подобные парижские герои. У нас не любили "влетать в историю". Елистратов, 17--56, 290, 291.-- В городах, где надсмотр за женщинами ускользает из рук полиции (Москва), последняя обиженно начинает не обращать внимания на тайную проституцию вовсе. Там же.-- Идеал полицейской регламентации -- или все, или ничего Проект московского обер-полицеймейстераот 1890 года требовал предоставления полиции власти вносить женщину в проституционные списки "помимо воли причисляемой", со штрафами до 300 руб. и арестами до 2 месяцев. Еще притязательнее были проекты генерал-адъютанта Трепова (петербургского градоначальника) от 1869 года, чиновника особых поручений при варшавском обер-полицеймейстере, г. Тимофеева и т.п. Елистратов, 363--365.)
-- В подобных делах надо действовать наверняка-с, а не то -- оступишься, да репутацию вывихнешь, что потом и не вправить! Вы вспомните, что эта госпожа Лусьева про связи своих хозяек с полицией рассказывала. Тут и сам не заметишь, как глотнет тебя какой-нибуць кит этакий хуже, чем Иону-пророка. Да -- что Иона! Он, когда кит его выплевал, человеком остался и опять в пророки был определен, а из нашего брата во чреве китовом что выйдет, даже неудобно назвать-с. Нет, уж где полицейскому чину благородным негодованием пылать и проявлять инициативы к изысканию общественных язв. Делай, что велят, иди, куда пошлют, а впрочем -- своя рубашка к телу ближе-с. И в полиции-то служить -- не велик сахар. В полицию человека нужда загоняет; когда больше деваться некуда, а плоть немощна -- привык сыто есть, сладко пить, мягко спать. А уж если ухитрился сломать себе ногу даже на полицейской службе,-- значит, тебе крышка. Дело кончено: заказывай гроб, ложись да помирай. Все твои житейские карьеры, стало быть, свершились, и никому под луною ты более не надобен, и не найдется ни одного такого доброго идиота, чтобы дал тебе труд и хлебом кормить тебя согласился... Нет, батенька! Не так устроена мать-полиция, чтобы в недрах своих междоусобною полемикою заниматься. Только в том и секрет бытия нашего, что -- держись друг за дружку и соседу мирволь и потрафляй.
-- К тому же,-- заметил Mathieu le beau,-- даже и в нашем городе, вы оказались бы на очень неблагодарной почве. Софья Игнатьевна употребляет все усилия потушить эту темную историю. А вы знаете: авторитет Софьи Игнатьевны... наша губернская королева!
-- Боже меня сохрани идти против мнений и желаний Софьи Игнатьевны! Никогда-с и ни за что-с... Да и все равно мне, в конце-то концов-с... А только я не люблю не понимать. Понять же не в состоянии. Хоть зарежьте! И больше ничего-с... Эге! Новый портсигарчик у вас... Позвольте полюбопытствовать? Изящная вещица. Батюшка! да -- никак золотой?