XVI
Прошло три месяца, сильно двинувших Марью Ивановну вперед по пути "просвещения". Каждый месяц вексель ее переписывался, и каждый раз надо было доставать денег для процентов -- действительно, огромных, зверских процентов: сперва Адель потребовала двести рублей, во второй раз уже триста, а на третий месяц пришлось найти и все пятьсот. Минули те времена, когда у Маши Лусьевой дрожала испугом душа при одном звуке таких цифр. Теперь она знала, что рубли в сотнях -- очень небольшие деньги для хорошенькой барышни, "которая не дура", и доставала их очень легко.
Стоит только поплакать да надуться на целый вечер,-- Сморчевский заплатит. А не Сморчевский, так Фоббель. А не Фоббель, так Бажоев...
Изменился и тон, которым Адель спрашивала проценты. В первых двухстах рублях она извинялась, умоляла занять их, сконфуженная, уверяла, что охотно внесла бы свои, если бы стояли лучшие времена, а то все еще никак не соберется с деньгами и не оправится от недавнего разгрома. На второй месяц извинения были уже гораздо слабее.
-- Прямо несчастие мне с вами, Люлю, по этому векселю: как ему срок, так у меня касса пуста... фатум какой-то!.. Уж нечего делать, попросите опять у Сморчевского... старик выручит: он вас любит...
А в третий платеж она просто уведомила -- почти что приказала:
-- Люлю, через четыре дня вам платить пятьсот... Старайтесь, деточка Люлюшечка, добывайте!..
И "деточка Люлюшечка" добывала: хныкала, капризничала, жаловалась на судьбу, на злых людей, плакала, уверяла, что "лучше отравиться", и "деточку Люлюшечку" спешили развеселить и утешить. А затем:
-- Кажется, я заслужил поцелуй?
-- Сморченька, миленький! Да хоть двадцать!